Правозащитник Уктам Пардаев: «Узбекская колония – это страшно»

Четверг, 18 Февраля 2016

Уктам Пардаев, председатель джизакского отделения Независимой организации по правам человека Узбекистана (НОПЧУ) - один из немногих еще остающихся в Джизаке правозащитников. В 2015 году он был арестован, после чего 57 дней провел под следствием в СИЗО, а затем был приговорен к трем годам условного заключения. В интервью корреспонденту AsiaTerra он рассказал о возможных причинах своего ареста, об условиях содержания в следственном изоляторе, и о своей правозащитной деятельности.

Уктам Пардаев

Уктам Пардаев

- Уктам, для начала расскажи немного о себе.

- Я родился в 1978 году в Хавастском районе Сырдарьинской области Узбекистана. Когда мне было два-три года, мы с семьей переехали в Джизак. После восьмого класса я поступил в художественное училище, и на протяжении четырех лет учился в нем. То есть, по образованию я художник-оформитель. По окончании училища ушел в армию и полтора года служил в ташкентском аэропорту, в хозяйственной части. А по возвращении домой стал помогать отцу.

- Насколько я знаю, твой отец Пулат Пардаев тоже был правозащитником? Чем он конкретно занимался?

- Вёл мониторинги нарушений прав человека. Вместе с Толибом Якубовым, Бахтиёром Хамраевым и Мухиддином Курбановым, в начале 2000-х очень активными узбекскими правозащитниками, проводил пикеты у здания джизакского областного хокимията (администрации - прим. авт.), поднимая, например, проблемы отсутствия газа в области, отказов в выдаче многодетным женщинам пособий.

- А чем твой отец занимался до начала правозащитной деятельности, где и кем работал?

- Он работал в местной газете сотрудником по охране государственных секретов…

- То есть, по сути, был цензором?

- Ну, видимо, цензором.

- Но, насколько я знаю, цензоры обычно являлись также и внештатными сотрудниками СНБ (Служба национальной безопасности - прим. авт.)?

- Нет, мой отец не был связан с СНБ. Просто следил, чтобы в газете не было утечек госсекретов.

- А как получилось, что из цензора твой отец вдруг стал правозащитником?

- Когда он еще работал цензором, к нему приходили люди и просили помочь им в составлении жалоб в разные организации, поскольку отец хорошо разбирался в законах и мог грамотно составить такие жалобы или обращения. Параллельно он познакомился и сдружился с Толибом Якубовым и Бахтиёром Хамраевым, и с их помощью открыл в Джизаке негосударственную организацию по защите прав человека.

- И по возвращению из армии ты сразу же начал ему помогать?

- Да, я сразу стал членом его правозащитной организации. Но через год, в возрасте 50 лет, он умер…

- А отчего он умер в столь раннем возрасте?

- Его забрали в больницу с высоким давлением, поместили в реанимацию, на второй день перевели в общую палату, где через день он умер. Тогда ходили разные разговоры о возможных причинах его смерти: говорили даже, что ему сделали [специальный] укол, то есть убили его медицинским путем. Хотя мы по молодости ничего не смогли доказать.

- И ты продолжил его дело?

- Да, в январе 2005 года меня избрали председателем джизакского отделения Общества прав человека.

- Сейчас, кроме тебя, в Джизаке еще остаются правозащитники?

- Есть, но их немного: Зиёдулло Раззаков, Мамир Азимов, в Новбахоре – Саида Курбанова, я, и всё. Остальные уже эмигрировали в Европу. В данное время Курбанова прекратила свою работу, Азимов – тоже. Раззаков работает, но не очень активно.

- Снижение активности правозащитников связано с давлением на них?

- Да, например, Курбанову как-то арестовали и семь суток продержали в подвале [следственного] изолятора. У Азимова был свой магазин, и начались проверки его коммерческой деятельности. Чтобы не потерять бизнес, он вынужден был прекратить свою правозащитную работу.

Уктам Пардаев

Уктам Пардаев

- Вот ты сменил отца. Что тобой двигало: сыновний долг, чувство необходимости продолжить его дело или что-то еще?

- Да нет, просто за то время, пока я с папой почти год поработал, я увидел много случаев беззакония, и для меня тоже терпеть все это стало невмоготу.

- В твоей правозащитной деятельности есть какая-то определенная специализация или ты «всеяден»?

- В основном я занимаюсь нарушениями прав людей в период хлопковых кампаний, включая детский труд, незаконные привлечения к сбору хлопка взрослых граждан, стариков, всевозможные поборы в ходе этих кампаний. В общем, всем, что с этим связано. Но это сезонная работа. Между хлопковыми кампаниями я занимаюсь мониторингом нарушений прав заключенных, и затем собранные сведения через интернет предаю широкой огласке.

Например, в Джизаке есть три колонии-поселения, и в каждой из них проживают по триста человек. Знаете, как их кормят? В один большой котел, рассчитанный на на этих трехсот человек, льют триста граммов хлопкового масла, плюс закидывают туда картошку или макароны и заливают все это водой – вот и вся их еда.

В мониторинге нуждается и медицинское обслуживание этих заключенных. Например, многие полностью лишены зубов, но никакой медицинской помощи им не оказывается. Также я не могу оставить без внимания и проблему выполнения заключенными плана по уборке хлопка. В общем, я отслеживаю это, и делаю сообщения о разных аспектах жизни этих поселенцев.

- Как ты узнаешь обо всех этих нарушениях?

- Ну, например, приходит ко мне человек с жалобой на что-то, в разговоре выясняется, что в одной из таких колоний проживает его родственник. И вот мы вместе с этим человеком едем в колонию, чтобы навестить нашего якобы общего родственника, и в процессе общения с ним я узнаю все подробности жизни его и других поселенцев.

- Каков процент положительных решений проблем обращающихся к тебе жалобщиков?

- Процентов пятьдесят… Хотя решенных проблем всё-таки несколько меньше, чем нерешенных. Все дело в несоблюдении представителями власти законов о рассмотрении жалоб – по причине их привычки к взяткам. Дашь взятку - проблема обычно решается в твою пользу, не дашь - скорее всего, проиграешь. Более того, если человек пришел с жалобой на чьи-то противоправные действия, но не имеет денег, тут же начинается кампания по его преследованию, и он вынужден отступить, то есть отказаться от своей жалобы.

- Насколько мне известно, впервые ты провел в заключении 15 суток еще в 2012 году. Тогда тебя обвинили в «мелком хулиганстве» и в «противодействии выполнению законных требований работника милиции». Каковы были условия содержания?

- Я сидел в подвале Джизакского городского управления внутренних дел, но не 15 суток, а 17, то есть еще двое суток я провел в «обезьяннике», где меня не кормили.

- А на протяжении последующих 15 суток тебя не заставляли работать?

- Нет, я просто сидел, можно сказать, отдыхал. Кормили там лишь один раз в сутки: давали полбуханки хлеба и порцию какой-нибудь баланды. По закону, в подобных камерах должны сидеть только отбывающие административное наказание. Однако на деле так не бывает: в одной камере обычно сидят разные категории [заключенных], например, в моей сидели также и подследственные – подозреваемые в убийстве или наркоторговле. Плюс, могут засунуть человека, больного туберкулезом, – чтобы он заразил других. Так было и в моей камере. Нас было несколько человек – все с разными статьями.

- Тебя там не били?

- Нет, только оказывали психологическое давление. Например, уговаривали согласиться сняться на видео, чтобы я на камеру сказал о своем раскаянии, дескать, больше не буду заниматься правозащитной деятельностью и прошу прощения за совершенные преступления. Но я отказался сниматься.

Еще постоянно угрожали, что я оттуда не выйду никогда, и меня отвезут в Жаслык (колония, куда обычно отправляют осужденных по «политическим» и «религиозным» статьям, считающаяся самой «зверской» из всех колоний в Узбекистане - прим. авт.), потому что они уже нашли неких женщин, которые сейчас дадут против меня показания, по которым меня привлекут к уголовной ответственности. Я им на это говорил: что хотите, то и делайте, я знаю, что ни в чем не виновен.

Однажды пришел большой начальник, который начал меня увещевать, мол, у меня есть братья, жена, дети, ты же не хочешь, чтобы они пострадали, поэтому, когда выйдешь отсюда, лучше брось правозащитную работу. То есть шантажировали моей семьей.

- Я слышал, тебе отказали в «выездной визе»?

- Да, в январе прошлого года я обратился в районный ОВИР за визой, прождал месяц, ничего не получил и затем обратился с соответствующим запросом в прокуратуру: почему мне её не дают. Через 15 дней получил письменный ответ из ОВИРа о том, что рассмотрение выдачи мне визы приостановлено на шесть месяцев.

Тогда я подал заявление в городской суд по гражданским делам, который вынес решение оставить мою жалобу без удовлетворения. Я подал апелляцию в областной суд, который отменил решение горсуда. Я вновь подал заявление в городской суд, он вновь вынес прежнее решение, которое я уже во второй раз опротестовал в областном суде. В общем, происходила такая игра: одни наказывают, другие милуют. Когда вся эта канитель завертелась в третий раз, против меня возбудили уголовное дело.

Уктам Пардаев

Уктам Пардаев

- То есть, ты считаешь, что в решении возбудить против тебя уголовное дело сыграла, в том числе, и твоя борьба за визу?

- Да, скорее всего, так и было. Это дело стало своеобразным ответом на мою борьбу за выездную визу.

- Но, насколько я знаю, поводом для возбуждения против тебя уголовного дела стали несколько интервью, данные тобой радио «Озодлик»?

- Возможно; в одном из интервью я подробно рассказал о смерти в Галлааральском районе врача-кардиолога: он вместе с группой коллег в качестве старшего в этой группе выехал на сбор хлопка. Кому-то из них удавалось собрать дневную норму, кому-то нет, и не выполнившие план вынуждены были выплачивать деньги за несобранный хлопок. В их число входил и этот врач. При этом каждый вечер он, как старший группы, участвовал в селекторном совещании с участием руководства района, включая и хокима (главу администрации - прим. авт.). И вот, после одного из таких совещаний, на котором он был подвергнут тяжелым унижениям, врач умер.

А в своем последнем интервью радио «Озодлик» я рассказал о тяжелой участи фермеров-хлопкоробов. И после этого буквально через 3-4 дня меня арестовали, и я узнал, что против меня возбуждено уголовное дело.

- Значит, причинами этого дела стала, во-первых, твоя судебная тяжба за «выездную визу», а во-вторых, вот эти несколько интервью радио «Озодлик»? Но еще ведь было дело Авакяна и его друзей, в судьбе которых ты тоже принял какое-то участие? В чем оно заключалось?

- Ко мне обратились матери двоих из этих парней и братишка третьего парня. Я уже сейчас не вспомню, чьи конкретно это были родственники. Выяснилось, что они уже обращались с заявлениями в различные органы и получали от них ответы в виде отписок. Я взял эти отписки, отсканировал и отправил на сайт «Элтуз», а также Улугбеку Хайдарову (журналисту, проживающему в политэмиграции в Канаде - прим. авт.). В итоге все эти документы получили огласку.

Кроме того, ко мне обратилась жена Азама Фармонова (бывшего председателя Сырдарьинского областного отделения Общества прав человека Узбекистана, осужденного в 2006 году на девять лет - прим. авт.), отбывающего срок в Жаслыке и сумевшего передать ей письмо на туалетной бумаге – о своем очередном пребывании в карцере, якобы, за нарушение внутреннего режима. Это письмо я тоже отсканировал и отправил на радио «Озодлик».

- А как власти узнали, что это именно ты предал гласности материалы по делу Авакяна и письмо Фармонова?

- Во-первых, с женой Фармонова мы постоянно созванивались, а наши телефоны прослушивались. Во-вторых, за мной была и остается постоянная слежка, и СНБшники, которые при этом снимают меня на видео, всегда знают, с кем и где я встречаюсь. Если мне звонят с незнакомого номера, они через компанию мобильной связи тут же узнают, кому эти номера принадлежат, и начинают оказывать на них всестороннее давление. Однажды одного такого человека стали принуждать к передаче мне крупной суммы денег: дескать, ты ему дай, пусть, главное, возьмет их в руки, а дальше мы уже знаем, как поступить. Но тот человек отказался, потому что до этого я ему совершенно безвозмездно помог.

- Что касается твоей последней отсидки: где и сколько ты сидел?

- Всего я находился в заточении 57 дней. 16-го ноября меня задержали и отвезли в ОВД Дустликского района. Один день я провел в кабинете следователя, 17-го меня посадили в камеру, а санкцию на арест я получил 18-го вечером. Адвоката ко мне допустили лишь 20-го ноября. В этой камере в подвале РОВД я провел почти 40 дней – до 26 декабря, когда меня отвезли в Хавастскую тюрьму, где я пробыл до 11-го января. В тот день меня вновь перевезли в Дустликский РОВД, а оттуда сразу отправили в районный суд по уголовным делам.

Суд длился пять с половиной часов – до 22.30. В конце заседания прокурор ходатайствовал о назначении мне наказания в виде лишения свободы на семь лет и восемь месяцев, но в конце своего выступления неожиданно попросил дать мне три года условно.

- Как ты считаешь, что повлияло на решение суда об условном наказании?

- Как мне кажется, ввиду того, что я занимался мониторингом хлопковых кампаний, тут сыграли роль две петиции: из Всемирного банка – лично министру финансов Рустаму Азимову и из Международной организации труда – в Министерство труда и соцобеспечения. Также и посольство США направило обращение в МИД. Всё это, плюс широкая огласка моего дела в СМИ.

- И чем ты теперь с учетом условного наказания думаешь заняться?

- Принимать заявления, жалобы от людей я теперь не смогу. Но мониторингом различных массовых нарушений продолжу заниматься. И результаты этих мониторингов буду отправлять в посольства.

- А с какими посольствами ты сотрудничаешь?

- С американским, германским, британским и с Делегацией Евросоюза.

- А на что жить собираешься? Вообще, чем ты зарабатываешь на жизнь?

- Таксистом работаю…

- Каким образом сейчас за тобой осуществляется контроль?

- Каждый месяц, 3-4-го числа, я должен отмечаться в РОВД по месту жительства.

- Ты планируешь подавать апелляцию?

- С апелляцией мы опоздали, но буквально на днях мой адвокат подаст кассационную жалобу в Джизакский областной суд.

- Как к тебе относились сотрудники РОВД, пока ты сидел в СИЗО?

- Поначалу было только психологическое давление: мне неоднократно говорили, что если я признаю свою вину, меня накажут легко, если же нет, то наказание будет более суровым. И, что интересно: в этих же уговорах участвовал и мой адвокат. Поскольку я отказался признавать свою вину, меня посадили в самую холодную камеру Дустликского СИЗО и давали всего полбуханки хлеба и полпорции баланды в день.

Камера была рассчитана на двух человек, и каждые десять дней мои сокамерники менялись. Это были люди, находящиеся под следствием за воровство. Их привозили уже сильно избитыми. Они рассказывали мне о том, как их пытали. Во-первых, били по пяткам дубинкой, во-вторых, надевали удушающий противогаз. Была еще пытка: человека приковывают наручниками к вертикальной трубе, обливают холодной водой и в таком виде оставляют до утра.

Уткам Пардаев с женой, матерью и детьми

Уткам Пардаев с женой, матерью и детьми

Но это в СИЗО. По рассказам тех, с кем я сидел, в колониях пытают еще жестче. Особенно это касается осужденных по 244-й статье («Создание, руководство, участие в религиозных экстремистских, сепаратистских, фундаменталистских или иных запрещенных организациях» - прим. авт.). В камере стоит бочка с водой, их в эту бочку окунают головой и таким образом некоторых доводят до смерти. Также таких осужденных отдают так называемым «хахалям», которые их насилуют, избивают. В общем, здоровыми от них не выходят.

Причем, такие пытки применяются только по отношению к «политическим» или «религиозным» заключенным – обычных уголовников, будь то вор, наркоделец, или даже убийца, это не касается, их не трогают. Короче, в наше время в колонию лучше не попадать – это страшное место.

- А для чего тебя понадобилось перевозить в Хавастскую тюрьму?

- На праздники, в данном случае на Новый год, никого в СИЗО не оставляют – всех на эти дни перевозят в тюрьму.

- И каковы были условия в Хавастской тюрьме?

- Всех, кого привезли 26 декабря в Хавастскую тюрьму, раскидали по тесным камерам. Представьте себе: камеры два с половиной на пять-шесть метров полностью забиты стоящими в темноте людьми – по сорок человек. И вот из камер их по одному выводят и ведут в кабинет, где приказывают раздеться. Там двое оперативников. Если начинаешь мешкать, тебя бьют, матерят. Досталось и мне: когда я начал раздеваться, они принялись на меня кричать, материть потом бить – кулаками и дубинками – по голове, в живот, в грудь, головой об колено…

- А для чего раздевают?

- Ну, проверяют твою одежду, твое тело, нет ли у тебя чего с собой лишнего. Потом, когда выяснили, по каким статьям я прохожу, меня поместили в камеру, где было еще трое. В других камерах было и по восемь, и по десять, и по пятнадцать человек. То есть, узнав, что я не обычный уголовник, а правозащитник, за которого многие заступаются, меня поместили в более привилегированную камеру.

- А после этого тебя больше не били?

- Нет, больше не били. Причем, кормили по пять раз в день: завтрак, сладкий чай, обед с мясом, полдник в виде каши из какой-нибудь крупы и ужин. В сутки давали по буханке хлеба. При нашем желании давали и добавку. Если в других камерах днем лежать на шконках запрещалось и за нарушение режима вечерами выводили к операм и избивали, на наше дневное лежание или даже сон смотрели сквозь пальцы…


Сид Янышев