А потом совершенно неожиданно услышала от нового шеф-редактора обвинения в непрофессионализме.

Что происходит с молодым журналистом за те несколько лет, пока он превращается из начинающего сотрудника в самостоятельного специалиста? И почему именно на этом этапе редакции зачастую теряют молодых сотрудников?

«Я вообще не понимала, что такое журналистика»

Когда Камила* пришла в первую редакцию после первого курса, она, по её словам, практически не понимала эту сферу.

«Я вообще не понимала, что такое журналистика, зачем она нужна, как происходит получение и обработка информации, а потом написание, трансляция. А уже потом всё-таки как-то в голове всё сложилось», – вспоминает она.

На вопрос, что больше дало ей профессионально – университет или работа, – она отвечает почти сразу:

«Практика, конечно, практика».

Университет, говорит Камила, дал ей часть системных знаний. Но многие конкретные навыки появились именно во время работы. Она закончила четыре курса, совмещая очную учёбу с работой, и за это время успела побывать в нескольких редакциях. При этом её профессиональная траектория во многом строилась не только внутри редакций. Она сама искала образовательные возможности, подавалась на программы и гранты, ездила на журналистские мероприятия.

История Камилы – на первый взгляд простая история одной молодой журналистки. Но за ней, как оказалось, стоит опыт десятков молодых медийщиков в Узбекистане. Каждый год в профессию приходят новые выпускники, однако гораздо меньше понятно, что происходит с ними после университета и первых лет работы: как они растут, где получают новые навыки и в какой момент начинают искать следующий профессиональный шаг за пределами редакции.

В 2025 году в Узбекистане на специальность «Журналистика» было предусмотрено 648 мест в вузах страны. Один из главных центров подготовки журналистских кадров – Университет журналистики и массовых коммуникаций Узбекистана. В 2025/26 учебном году университет выпустил 910 специалистов по всем направлениям и сообщил, что более 70% выпускников уже имели постоянную работу. При этом университет не раскрывает, сколько из них получили диплом именно по журналистике и сколько продолжили работать в СМИ.

Публичной статистики о том, сколько молодых журналистов ежегодно приходит непосредственно в редакции и сколько остаётся в профессии спустя несколько лет, практически нет.

Крупные узбекские медиа – Kun.uz, Gazeta.uz и другие известные издания – время от времени ищут журналистов, но такие вакансии появляются точечно. Для молодого специалиста это означает: попасть в редакцию можно, а вот понять, куда двигаться после первых нескольких лет работы, гораздо сложнее.

«Мне сказали: у нас это не приоритет»

Когда позже Камилу назвали «безынициативной», она вспомнила, что весной сама подалась на Региональный экологический саммит в Астане и привезла три материала, хотя редакция её об этом не просила. Для Камилы это было очевидным проявлением инициативы. Но в редакции этот эпизод, по её словам, не стал доказательством её самостоятельности. 

У нее были темы, которые ей хотелось развивать самой. «Новости как-то вообще никогда мне не нравились. Потому что для меня они казались будто такие однодневные продукты, ты пишешь – и это не остаётся».

Ей были интереснее общественные, социальные и экологические темы. Но её инициативность проявлялась не только в текстах.

В какой-то момент Камила предложила редакции развивать видео. Она объясняла это вполне практично: в редакции не было оператора, а она уже умела работать с видеоконтентом.

«Я говорю: вот нужно развивать, типа, у нас нет оператора, он ушёл. Я говорю: а я с видеоконтентом хорошо работаю, и почти никто так не работает у нас».

Ответ был неожиданным: «Мне сказали: у нас это не приоритет».

При этом, по её словам, сама редакция активно развивала социальные сети. «Мне кажется, это прям минимум затрат, потому что вы для соцсетей не создаёте новый контент, вы можете его просто адаптировать». Для Камилы это было не просто предложение делать больше видео. Она видела возможность использовать уже освоенные навыки и закрыть потребность редакции без существенных дополнительных ресурсов. Но инициативу не поддержали.

История Камилы вписывается и в более широкое изменение самой журналистской профессии. Сегодня аудитория всё чаще приходит не только к редакции, но и к конкретному автору – за его темами, манерой подачи и личным взглядом.

Но для молодых журналистов сегодня развитие в социальных сетях и мультимедийных форматах может быть не просто дополнительным навыком, а отдельной профессиональной траекторией.

В Узбекистане уже есть женщины-журналистки, которым удалось сформировать собственную аудиторию и выйти за пределы традиционной редакционной модели. Например, у журналистки Умиды Олимовой аудитория в Instagram составляет 155 тысяч подписчиков. Анора Содикова прошла другой путь – от журналистской работы и руководства Rost24 до создания собственного медиапроекта UzDiplomat.uz, у которого сегодня есть собственная аудитория в социальных сетях.

Это не означает, что количество подписчиков само по себе говорит о профессиональном качестве журналиста. Но такие примеры показывают, что сегодня журналист может развиваться не только внутри редакционной иерархии. Он может осваивать видео, социальные сети, авторские форматы, формировать собственную аудиторию и со временем создавать собственный медиапроект.

Если редакция не предлагает следующего шага – например, не даёт возможности развивать видео, авторскую рубрику или собственный мультимедийный формат, – такой шаг он может начать искать за пределами редакции и строить карьеру вокруг собственного имени. Так, например, бывший журналист, любитель религиозного контекста Абдукарим Мирзаев собрал более 4 млн подписчиков на Instagram, YouTube и Telegram. Создатель ток-шоу журналист Амирхон Умаров имеет 707 тысяч поклонников в Instagram и 1 млн.780 тысяч подписчиков на YouTube. Джамшидхон Зиёхонов после работы в медиа и создания «Subyektiv» продолжил карьеру самостоятельно, только к 2023 году у проекта было более 560 тыс. подписчиков на YouTube и сейчас более 1 млн, отдельные выпуски набирали свыше миллиона просмотров, а сам «Subyektiv» получил награду как лучший социальный контент 2022 года. 

Эти примеры показывают, что редакция уже не обязательно является единственным пространством для профессионального роста журналиста. При этом скорее всего латентная жесткость со стороны власть имущих вынуждает уйти из профессии. Недавно не менее известный журналист Илёс Сафаров объявил о завершении своей работы в Vaqt.uz.

«Вы самый слабый сотрудник»

В августе Камила, по её признанию, действительно работала плохо. Она училась, лето с его предельными температурами выбило её из привычного ритма, и она понимала, что может получить выговор.

«Я понимала, что в конце меня позовут на разговор, и я была вообще готова, что мне сделают выговор, что, возможно, меня там оштрафуют, вообще спокойно. Я была ответственна за свою безответственность». Но разговор пошёл иначе. «А в итоге мне сказали, что вы самый слабый сотрудник, я вас полгода терпела».

Камила не отрицает своих ошибок. Но её задело то, что конкретные проблемы, по её мнению, долго не обсуждались.

«Я говорю, а почему вы мне ещё полгода назад там не поругали за то, что у меня дедлайн прогорел?»

Ответ редактора, по её словам, был: «А это вы сами должны понимать».

Для Камилы проблема оказалась не только в критике. Она говорит о коммуникации между руководителем и сотрудником.

«Когда, оказывается, тебя всё это время не ценили и почему-то тебе ещё не делали замечания – зачем? Ну, руководителем ведь тоже нужно уметь быть». 

Ей предложили испытательный срок. Она отказалась. «Я знаю, что я в августе плохо работала, но по этому месяцу нельзя же оценивать всю мою предыдущую работу». И ушла. 

Пока Камила не видит для себя очевидного следующего шага в журналистике, который дал бы ей тот же уровень профессионального роста и смысла, который она получала раньше.

При этом она прямо говорит, что сама журналистика ей по-прежнему нравится, и не закрывает возможность вернуться в СМИ. Просто сейчас она хочет попробовать другие направления – project management, PR, корпоративные медиа, контент – и посмотреть, чему сможет научиться там. Ещё важнее, что она сознательно взяла паузу и не хочет сразу возвращаться в привычный режим постоянного придумывания и информационной нагрузки.

«Мне вообще в работе всегда важно, чтобы я там могла чему-то учиться, многому», – говорит она. В последней редакции, по её словам, она многому научилась, и назвала её сильной и хорошим местом для профессионального развития. Поэтому теперь перед ней возникает вопрос: «А дальше куда-то идти – не знаю, какие есть ещё места, чтобы я тоже там могла какое-то удовлетворение получать».

Это, пожалуй, важнее, чем простой вопрос о том, возвращаться ли ей в журналистику. Она не потеряла интерес к профессии, но пока не понимает, где в ней находится её следующий этап развития.

Она признаётся, что умеет делать контент, но не хочет возвращаться в журналистику или медиаработу только ради зарплаты: «Мне важно, чтобы моя работа была очень осмысленная, чтобы была полезная». При этом полностью от журналистики она не отказывается: возможность вернуться в медиа она оставляет открытой.

Возможно, проблема не только в том, что молодёжь «уходит из журналистики», а в том, что ей становится трудно найти редакционную среду, где одновременно есть обучение, профессиональная автономия, смысл и возможность не жить в режиме постоянного информационного истощения.

«Жадность к светским мероприятиям»

Но у Камилы есть и ещё одно наблюдение – о том, кому в редакции достаётся сама «светская» сторона журналистской работы. Она замечала, что на различные открытия, презентации и мероприятия, куда СМИ приглашают скорее для присутствия и общения, чем для полноценного репортажа, нередко ходят только главные редакторы. «Это вот какая-то жадность к, назовём, светским мероприятиям, чтобы туда отправлять или с собой хотя бы брать ещё авторов с редакции, и только главные редакторы ходят», – говорит она.

Для молодого журналиста это может быть особенно заметно. Ты работаешь год или два, видишь, как руководитель регулярно бывает на таких мероприятиях, знакомится с людьми, получает новые контакты, а тебя туда по-прежнему не зовут. «Ты думаешь: в какой момент позовут тебя?» – вспоминает Камила.

Для молодого журналиста такие мероприятия – не просто возможность «побыть на виду». Это часть профессионального роста: здесь можно познакомиться с будущими героями, источниками и коллегами, обменяться контактами, узнать о новых темах и возможностях для работы. Постепенно формируется собственная сеть профессиональных связей – то, что особенно важно журналисту, который только начинает становиться самостоятельным.

Но, по наблюдению Камилы, именно молодых журналистов на такие мероприятия часто не отправляют. В результате редакция получает приглашение и доступ к профессиональной среде, но воспользоваться этим доступом снова и снова могут преимущественно руководители.

Для молодого журналиста это ведь тоже часть работы – увидеть другую сторону профессии, познакомиться с людьми, почувствовать себя не только исполнителем внутри редакции, но и её представителем снаружи.

Возможно, отсутствие таких возможностей – наряду с низкими зарплатами и высокой нагрузкой – объясняет, почему часть молодых специалистов ненадолго задерживается в журналистике. «У меня действительно так. Несколько моих однокурсников приходили в профессию, в итоге не задерживались, уходили», – говорит Камила.

Эти наблюдения перекликаются с исследованием «Карьерные ожидания молодых женщин-журналистов в Узбекистане в контексте социокультурных изменений». В нем участвовали студентки журналистских и коммуникационных специальностей трёх узбекских вузов.

Перспективу карьерного роста среди факторов при выборе работы назвали 37% опрошенных, дружный коллектив – 33%, высокую зарплату – 17%. При этом 53% респондентов заявили, что готовы оставить работу ради семьи.

Получается важное противоречие: молодые женщины приходят в журналистику с профессиональными амбициями и желанием расти, но одновременно сталкиваются с обстоятельствами, которые могут заставить их пересмотреть карьерные планы.

Камила говорит об этом противоречии уже не как исследователь, а как человек, прошедший через редакционную практику.

Где заканчивается осторожность и начинается самоцензура

В разговоре с молодыми журналистами особенно заметна одна вещь: осторожность может становиться частью профессиональной привычки ещё до того, как человек успевает выработать собственные представления о границах журналистики.

Осторожность сама по себе не является недостатком. В условиях, когда журналисты работают с чувствительными темами и сталкиваются с ограничениями, она может быть способом снизить риски.
Это не только субъективное ощущение отдельных журналистов. Международные организации, изучающие состояние медиа и свободы интернета в Узбекистане, также фиксируют проблему самоцензуры. В выводах международной миссии ОБСЕ по парламентским выборам 2024 года говорится, что внешнее вмешательство в редакционную свободу, экономическая уязвимость медиа и риск ответных мер за критические публикации приводят к распространённой самоцензуре и мешают аналитической журналистике по вопросам общественного интереса.

Отдельно эту проблему отмечает международная правозащитная организация Freedom House. В отчёте Freedom on the Net 2025 организация оценивает практику самоцензуры среди онлайн-журналистов, комментаторов и пользователей в Узбекистане по специальному показателю B4 – 1 балл из 4. В более подробном отчёте за 2024 год Freedom House прямо отмечала, что самоцензура остаётся широко распространённой на фоне контроля над медиа.

Но есть тонкая граница между осознанной профессиональной осторожностью и ситуацией, когда журналист начинает заранее ограничивать себя, даже если непосредственной угрозы в конкретной ситуации нет.

Камила сначала согласилась на интервью, в том числе и на видеозапись. Поначалу такая готовность меня удивила. Проработав в журналистике не одно десятилетие, мы привыкли к другой реакции собеседников – к осторожности, к просьбам не называть имя, не показывать лицо, не связывать сказанное с конкретной редакцией. Особенно это было характерно для журналистской среды прежнего периода, когда осторожность и анонимность часто воспринимались как естественная часть профессиональной безопасности.

Я даже поделилась с коллегой: «Смотри, какая смелая – поколение Gen-Z, не чета нам в наши годы при Каримове».

Вопросы касались исключительно её профессионального опыта и не предполагали раскрытия закрытой или служебной информации. Однако позже Камила попросила изменить формат разговора и сохранить её анонимность.

Это решение вполне объяснимо: журналист может не хотеть, чтобы его нынешнее или бывшее место работы связывали с критическими оценками, даже если речь идёт только о личном профессиональном опыте. Но для меня сам факт того, что первоначальная готовность говорить открыто сменилась желанием остаться анонимной, оказался важен. Он заставляет задуматься о том, насколько глубоко осторожность уже стала частью профессиональной культуры нового поколения журналистов.

Этот эпизод заставляет задуматься и о другом: откуда у журналиста, находящегося в самом начале профессионального пути, уже появляется столь чёткое понимание того, какие высказывания могут оказаться нежелательными или создать для него дополнительные риски? 

Когда готовился этот материал, пришла весть о том, что 24 сентября Военный суд Республики Узбекистан приговорил членов редакции издания Taftish.uz и сотрудников Службы государственной безопасности (СГБ) к лишению свободы на срок от 4,1 до 10,6 лет. На Youtube-страницу издания подписаны 272 тысячи пользователей, Инстаграм - 234 тысячи, Телеграм- 33,4 тысячи.

Главный редактор издания Гайрат Абераев был приговорен к 10,6 годам, а журналистка Маржона Ешкуватова - к 4,1 годам. Также еще двое сотрудников редакции и бывшие сотрудники Службы государственной безопасности были приговорены к лишению свободы на срок более 10 лет. Им предъявлены обвинения в клевете, оскорблении, мошенничестве и вымогательстве. Согласно приговору закрытого судебного заседания, подсудимые будут отбывать наказание в колониях общего режима. Поводом для дела стали иски чиновников и граждан, обвинявших редакцию в злоупотреблении полномочиями, шантаже и вымогательстве. Из-за закрытого характера суда имена заявителей не разглашались.

Вот такая грань узбекской журналистики.

Страх тоже может передаваться

Когда человек годами работает в среде, где от него ожидают самоцензуры, он постепенно может научиться самостоятельно ставить себе ограничения. Причём следующему поколению эти ограничения уже могут передаваться не в виде прямого запрета, а как профессиональная привычка: «так лучше не говорить», «это лучше не спрашивать», «зачем тебе проблемы», «а вдруг кто-нибудь увидит».

Именно поэтому вопрос о молодых кадрах нельзя отделять от вопроса о тех редакционных культурах, в которых они формируются.

Старшие журналисты передают молодым не только навыки репортажа, фактчекинга или написания текста. Они могут передавать и способы выживания в профессии, сформированные в условиях цензуры и самоцензуры.

То, что когда-то помогало одному поколению журналистов избегать проблем, для следующего может стать невидимым профессиональным потолком.

И тогда человек начинает осторожничать ещё до того, как понимает, действительно ли ему есть чего опасаться.

Интересно, что сама Камила говорит о существовании профессиональных рамок – хотя и не связывает их напрямую со страхом.

«Мы, наверное, в силу неопытности, вот эти рамки держим: нужно вот так вот было».

Со временем она начала сомневаться в необходимости некоторых из них. «Не нужно бояться, что быть не таким, как надо, как все, как принято. Не как по методичке, по книжке».

По её мнению, журналист может и должен привносить в работу себя. «Сейчас уже блогеры, инфлюенсеры… они тоже, по сути, интересные люди, потому что они много себя привносят. И иногда как будто это нужно, чтобы редакция, наверное, не была безликой».

От молодых журналистов сегодня действительно ждут нового взгляда, понимания социальных сетей и умения работать с разными форматами. Одновременно меняется и сама работа журналиста. Один материал всё чаще должен превращаться сразу в несколько продуктов: текст, пост, видео, рилс, сценарий. Камила называет это медиаконвергенцией и считает, что технологии и ИИ лишь ускоряют этот процесс.

Камила вспоминает совет, который когда-то получила от редактора после практики: «Не бойся просить помощи». Она признаётся, что сама долго не умела этого делать.

«У меня всегда был синдром самозванца, и я всегда боюсь просить помощи».

Поэтому, когда её спрашивают, что редакция должна давать молодому журналисту, она говорит не столько о формальном наставничестве, сколько о времени и внимании.

В её понимании, это не означает постоянно делать работу за новичка. Наоборот: если в начале человеку подробно объяснять, помогать и разбирать ошибки, со временем он становится самостоятельным.

И, пожалуй, именно здесь история Камилы выходит за рамки одной редакции.

Она не говорит, что разочаровалась в журналистике. Скорее, после нескольких лет работы она пока не понимает, где внутри профессии находится её следующий шаг. Для редакции уход молодого сотрудника может выглядеть как потеря уже обученного человека. Для самого журналиста – как момент, когда приходится заново решать, чему и где он хочет учиться дальше.

Потому что журналист может уйти не тогда, когда перестаёт любить профессию. Иногда он уходит именно тогда, когда перестаёт понимать, есть ли у него в этой профессии место для дальнейшего роста.

Камила пока не знает, куда приведёт её следующий профессиональный шаг. Но, возможно, именно это и есть главный вопрос её истории: не почему она ушла из журналистики, а почему, научившись самостоятельности, она больше не понимала, куда ей расти дальше – и найдётся ли редакция, где этот рост будет возможен.Она не поставила точку в профессии. Она просто вышла из одной двери – и теперь ищет место, где сможет снова учиться, жить и работать.

По сути, описание ситуации с пытливостью и жаждой новизны Камилы из Ташкента - это своего рода попытка составить коллективный портрет начинающих девушек-журналисток страны. В регионах наверняка есть другие проблемы с профессиональным становлением. 

*Имя изменено по просьбе героини.