Каюм Ортиков: «Как из меня делали шпиона»

Вторник, 04 Февраля 2014

«Оперативник по имени Рустам свернул газету «Народное слово» в трубку, зажег её и долго держал у меня между ног, всё сжег там. Я потерял сознание. Пришел в себя, когда туда плеснули ведро воды, пошел пар, и я почувствовал запах горелого мяса. Они снова требовали написать, что британцы являются основными спонсорами андижанских событий и причастны к террористическим актам в резиденции Дурмень. Я даже не знал, что были такие случаи…».

Каюм Ортиков

 

Справка: 

Каюм Саидович Ортиков, этнический узбек, родился в 1969 году в Ульяновском (ныне Касбийском) районе Кашкадарьинской области Узбекистана. С 1994 года жил в Ташкенте. Женат, имеет четверых детей, двух дочерей и двух сыновей. До 2003 года был военным, вынужден был уйти в запас по состоянию здоровья, после чего устроился охранником в посольство Великобритании в Узбекистане.

 

 

Со времени освобождения 44-летнего Каюма Ортикова, сотрудника охраны английского посольства в Узбекистане и отца четверых детей, прошло два года. Лишь находясь в другой стране, где он чувствует себя в безопасности, Каюм может свободно рассказывать о пытках и насилии, которым он подвергался на протяжении многих месяцев. Вопросы о том, кому это было выгодно и жертвой каких политических интриг ему пришлось стать, сегодня отошли для него на второй план: он не сдался и не подчинился представителям спецслужб, пытавшимся спровоцировать международный скандал, несмотря на загубленные судьбы простых людей. Он готов был покончить с собой, но не предать товарищей; за свое упорство ему пришлось заплатить здоровьем, а ночные кошмары будут мучить его еще долгие годы.

В 2008 году Каюма Ортикова приговорили к шестилетнему заключению по статье «Торговля людьми». Сам он считает, что это был только предлог, чтобы лишить его свободы. По его словам, сотрудники СНБ нисколько не интересовались этой «торговлей», но долгие месяцы пытались выбить из него признание в шпионаже на английское посольство и даже хотели «назначить» англичан виновными в ряде терактов. Каким образом простой охранник оказался обвиненным сначала в торговле людьми, а затем в шпионаже, и что ему пришлось пережить в заключении, Каюм подробно рассказал нашему изданию. 

Военная карьера 

- Я военный, офицер запаса, - начинает Каюм Ортиков. - В 1987 году меня призвали в Советскую армию, два года служил на Дальнем Востоке. После увольнения вернулся в Узбекистан, окончил медицинское училище, потом Ташкентское высшее общевойсковое командное училище, курс по подготовке младших офицеров. В 1994 году пошел служить по контракту в узбекскую армию, дослужился до заместителя военного коменданта в Чирчикском и Каршинском гарнизонах.

В 1999 году по направлению Министерства обороны меня командировали в США по программе International Military Education and Training (IMET). Там я 16 месяцев учился в военно-полицейском училище и получил диплом офицера военной полиции. После возвращения в 2000-м году был назначен военным комендантом Танкового инженерно-командного училища в Чирчике, а еще через полтора года врачи посоветовали мне уйти в запас из-за высокого внутричерепного давления. По этой причине в 2002 году моя военная карьера завершилась.

Практически сразу я нашел работу в Ташкенте, устроившись ведущим специалистом в службу охраны Национального банка Узбекистана, где проработал 11 месяцев. Однажды в газете я увидел объявление о том, что в английском посольстве объявлена вакансия на должность охранника. Я отнес им свою анкету, хотя не ожидал, что пройду. Весной 2003 года англичане взяли меня на работу и зарегистрировали в фирме «Дипломатик Сервис» при Министерстве иностранных дел РУз, обеспечивающей безопасность всех дипломатических посольств. С этого момента я и работал там, вплоть до 25 декабря 2008 года, когда меня арестовали.

«Как я «торговал» людьми»

- Я работал, спокойно жил недалеко от Ташкента, в городе Чирчик, - продолжает Ортиков. - Однажды мой брат из Кашкадарьинской области решил отправиться на заработки в Россию и попросил меня помочь найти фирму, занимающуюся оформлением договоров между узбекскими гражданами и российскими работодателями. Я купил в киоске газету «Ташкентская неделя» и нашел объявление о наборе специалистов для работы в Краснодарском крае. Позвонил по телефону, секретарша сказала, что за более полной информацией следует обратиться к ним в офис в Чиланзарском районе Ташкента.

В офисе было много народа. Директора звали Екатерина Иноземцева. Она объяснила, что фирма работает уже в течение семи лет, показала устав, сертификаты и лицензию от Ташгорхокимията. Впоследствии мой брат и племянник воспользовались их услугами и отправились на заработки. Они попали в Анапу, стали хорошо там зарабатывать и посылать деньги родным в Узбекистан.

Вскоре об этом знало все наше село, и к моему младшему брату Самандару наведались соседи с просьбой помочь им тоже туда поехать. Подробностей того, как именно уехал мой брат, я не знал, поэтому снова заехал к Иноземцевой. По ее словам, вакансии были в основном по строительству, и чтобы поехать на заработки в Россию, воспользовавшись услугами ее фирмы, надо заплатить по 200 тысяч сумов (около 155 долларов - AsiaTerra) за каждого работника и принести ксерокопии паспортов, дипломов или сертификатов, подтверждающих специальность. Условиями также оговаривалось, что билеты на поезд каждый должен покупать самостоятельно; российский работодатель обязуется возместить дорожные расходы по прибытию.

Каюм Ортиков

Я позвонил односельчанам, рассказал об этом, они заинтересовались. Многие из них совершенно не ориентировались в Ташкенте и не имели лишних денег на дорогу, поэтому они попросили моего брата передать ксерокопии документов и деньги на оплату услуг фирмы «почтой» из Карши через таксиста. Когда тот прибыл в столицу, я его встретил, забрал документы и деньги, отнес их в фирму Иноземцевой, а в кассе получил расписки и квитанции, что услуги были оплачены. Тем же способом, через таксиста, я отправил их назад. На этом моя безвозмездная помощь и моё участие в этом деле завершились.

Единственно, когда они уезжали, - это было в начале мая 2008 года, - мне позвонила Иноземцева и сказала, что она находится со всей этой бригадой на вокзале и собирается вручить им контракт с российским заводом. Я заехал попрощаться, потом они сели на поезд и уехали. А через два месяца и восемь дней, вернулись…

Что произошло, мы узнали почти сразу - земляки пришли к Самандару жаловаться. Оказалось, завод по производству кирпичей, на котором они работали, внезапно обанкротился, а зарплату им выплатили только за один месяц вместо двух. Директор завода взял у них ксерокопии паспортов, пообещав, что выплатит полную сумму после продажи готовой продукции. Купил им билеты назад в Узбекистан, продукты на три дня и посадил в поезд. В итоге завод остался должен примерно по 300-400 долларов каждому.

Они были в отчаянии, оказалось, что уезжая на заработки, деньги на дорогу и оплату услуг посреднической фирмы они заняли в долг под проценты, и теперь им срочно надо было их отдавать. Меня вновь попросили связаться с Иноземцевой и поторопить российского директора завода выплатить им зарплаты, что она и сделала. Директор снова сказал, что завод обанкротился и пообещал отдать долги сразу после продажи уже изготовленных кирпичей. Мол, нужно только подождать.

Повод для возбуждения дела

Осенью 2008 года правительство развернуло кампанию борьбы с торговлей людьми, и каждому милиционеру хотелось выслужиться. Как только односельчане вернулись из России, недовольные и без денег, участковые милиционеры сразу же их обработали, обещая, что если те напишут заявления, то правоохранительные органы немедленно заставят виновных выплатить им всё до копейки. Семеро из одиннадцати, неудачно съездивших на заработки, согласились это сделать.

Прошло несколько дней, они позвонили мне снова и угрожающим тоном стали говорить, что «написали заявления, и что если вы и Иноземцева немедленно не вернете нам наши заработанные деньги (сказали - по 500 долларов каждому), мы отдадим эти заявления в милицию». 

Заявления, как оказалось, были адресованы сразу в три инстанции: прокурору Кашкадарьинской области, начальнику УВД Кашкадарьинской области и начальнику СНБ Кашкадарьинской области. Они написали, что якобы я забрал их паспорта, взял по 600-700 тысяч сумов с каждого (460-540 долларов - AsiaTerra), а потом продал в рабство российскому заводу. Такое могли придумать только наши милиционеры.

Понимали ли они, что творят? У них мозгов нет, что им начальство скажет, то они и сделают...

Я рассказал Иноземцевой об их угрозах, она стала умолять меня рассчитаться с ними, говорила, что в данный момент у нее нет денег, что я должен постараться уладить проблемы с односельчанами. Пообещала, что как только российский работодатель вернет долги, она немедленно мне всё возместит. У меня на счету в банке было две тысячи долларов, которые я копил на «обрезание» своих сыновей, я снял их, занял у брата полторы тысячи, и с этой суммой поехал в Карши.

Земляки не дождались, именно в день моего приезда они подали свои заявления во все три инстанции. Я расстроился и решил, что не стану им ничего платить, но, увидев деньги, они тотчас же решили написать новые заявления с объяснением того, что произошла ошибка, что я, Каюм Ортиков, ни в чем не виноват, и они просят аннулировать предыдущие заявления.

Пришел отец одного из заявителей, он расплакался, сказал, что деньги, взятые под проценты нужно срочно возвращать, а у них нет ни копейки, нечего есть, и так далее. В итоге я раздал им по 500 долларов и собрал с них расписки. Пока продолжался этот сыр-бор, возле них крутился участковый, майор, ходил и лицемерно улыбался. Затем мы вместе поехали в областную прокуратуру, УВД и управление СНБ. Они попытались сдать туда свои новые заявления, но их там почему-то уже не принимали. Тогда они отправили их по почте заказными письмами.

Арест

Я посчитал, что после того как мы с ними разобрались, это дело не должно было получить продолжения. Вернулся в Ташкент. Через месяц меня вызывают в прокуратуру города Карши: оказывается, там уже завели уголовное дело. Какой-то капитан в гражданской одежде обвинил меня в торговле людьми. При общении с ним я выяснил, что заявителем выступает Одил Бозоров. Самое интересное, что этот человек безграмотен и не умеет ни читать, ни писать, а заявление было очень грамотным и написано красивым почерком. В итоге я написал «объяснительную», подробно изложил, как было дело, а затем опять уехал в Ташкент.

Каюм Ортиков с семьёй

После этого ко мне никто не звонил и никто никуда не вызывал до 25 декабря 2008 года. В тот день к нам домой пришел представитель Чиланзарского РОВД и попросил проехать с ним. Я сказал жене, что вернусь через час, а возвратился лишь через два с половиной года.

На третьем этаже здания РОВД сидел следователь, майор милиции по имени Улугбек. Он дал мне ознакомиться с текстом обвинения, где была откровенная клевета против меня. Я попытался объяснить ему, что я невиновен, но майор заявил, что я в любом случае уже прибыл на место назначения. Меня спустили в подвал, где продержали до 30 декабря, а потом перевезли в Таштюрьму (СИЗО № 1).

Суд

Надо сказать, что Иноземцеву и ее фирму почему-то никто не трогал, не судил и уголовного дела в ее отношении не заводил. Не было и очной ставки между мною и «потерпевшими», ни один следователь не вызывал их и не пытался разобраться в ситуации. Судебных слушаний по этому делу было всего два. Первое состоялось 15 января 2009 года в Чиланзарском районном суде; среди присутствовавших были четверо тех, что не писали заявлений. Они рассказали суду, как я им помог и не совершал при этом ничего противозаконного, но, к сожалению, учитывать их слова никто не стал.

Были там и семь «потерпевших», которые хором заявили, что произошла ошибка и никаких претензий ко мне они не имеют. Они просили судью освободить меня. Как ни странно, ни один из них не упомянул о милиционерах, с подачи которых они написали свои заявления, думаю, им угрожали.

Выслушав «потерпевших», судья произнес: «Я вас понял. Вы наговорили на человека, оклеветали его. Теперь слушайте. В Уголовном Кодексе есть статья о клевете, сейчас, исходя из ваших слов, я вынужден поступить так: Каюма освобождаю, а вас, всех семерых, сажаю. И вы все получаете по 3 года лишения свободы».

Угрозы судьи испугали их и на следующее судебное заседание они не приехали. 29 января 2009 года суд признал меня виновным по статье 135, часть 2 «Торговля людьми» и приговорил к шестилетнему заключению. На этом все разговоры о «торговле людьми» прекратилась, и больше о ней уже никто никогда не упоминал.

«Признайся, что ты шпион»

В Таштюрьме есть четыре 4-этажных здания, их называют аулами. До суда я находился в следственном изоляторе в четвертом ауле, а после меня перевели в изолятор для осужденных, где заключенные ожидают этапирования в места дальнейшего отбытия наказания. Согласно законодательству до отправки в колонию общего режима меня могли держать в СИЗО не более десяти суток, так как в течение этого времени можно подавать апелляцию и обжаловать решение суда.

В камере было 16 заключенных, я провел там сутки, а утром пришел милиционер и приказал мне следовать за ним со всеми вещами. Я не мог понять, почему он меня забирает, ведь до отправки в колонию было еще много времени. На несколько часов он закрыл меня в одиночную камеру, а потом отвел в здание, где проводятся свидания с адвокатами и родственниками.

В кабинете сидели два следователя в гражданской одежде, они показали удостоверения и быстро их убрали. Один из них сказал: «Наконец-то довелось с тобой встретиться, мы долго этого ждали». После этого они начали меня оскорблять: «Ты - британский шпион, возиться с тобой не будем. Вот тебе ручка, бумага, пиши чистосердечное признание, это смягчит приговор».

Из их слов я понял, что за мной долго следили и только и ждали момента, чтобы сфабриковать какое-нибудь дело. Они хотели, чтобы я написал «чистосердечное признание», что якобы получал от британцев разные задания, занимался для них в Узбекистане разведывательной деятельностью.

Я отказался. Тогда они стали мне угрожать, говоря, что пока предлагают по-хорошему, но если я этого не понимаю, они добьются своего «по-плохому». «Ты даже не представляешь, что тебя ждет», - сказали они и начали бить меня в живот, в грудь, растягивали мне ноги и становились на них, пытаясь посадить меня на «шпагат», били железными ключами от гаража. Пытали меня часа два, говоря друг другу: «Смотри какой крепкий! Британцы знают, кого нанимать». Когда они совсем вымотались, то сказали, чтобы я забрал ручку и бумагу, и самостоятельно написал в камере признание в шпионаже.

На следующий день меня повели к заместителю начальника Таштюрьмы по линии СНБ. Это ведомство управляет там всеми, а должность введена после андижанских событий 2005 года. Его звали Фарход, фамилию я не помню. Он был в камуфляже, с неприятным лицом, ему было слегка за 40. Сказал, что для меня мало шести лет, к которым меня приговорили, и тоже стал требовать, чтобы я признался в шпионаже: «Ты даже не представляешь, сколько мы ломали таких как ты». Он достал длинную дубинку и пригрозил, если до завтра не напишу [требуемое], то эту дубинку он засунет мне «в задницу, а потом в рот».

Еще через день пришел милиционер, узнать насчет признания. Я ничего не написал. Со всеми вещами меня спустили в подвал в первом здании, мы шли по длинному коридору, с обеих сторон которого было много камер с заключенными. Меня завели в кабинет старшего лейтенанта по имени Диёр, он был там начальником оперативной группы. Диёр подошел ко мне, брезгливо сказал, что я британский шпион и не хочу признаваться, а затем резко ударил в челюсть кулаком. Я упал, в ушах был сильный шум.

После этого он вызвал Пантелея, заключенного считающегося в Узбекистане палачом № 1. Такие люди имеются во всех подвалах, они тоже заключенные, но все пытки осуществляются их руками. Пантелей оказался здоровенным, вроде братьев Кличко. Он подошел ко мне и сказал, что, мол, не советует оказаться в его камере - «живыми оттуда не выходят».

Я объяснил, что мне нечего писать, после чего он сильно ударил меня сверху по голове. Я потерял сознание, а когда очнулся, они тащили меня за ноги в свою камеру, где меня ждали человек десять помощников этого Пантелея. Он приказал им меня раздеть, а после они пинали меня более получаса. Я уже ничего не чувствовал, но Пантелей снова спросил, понял ли я, и если да, то должен написать признание.

Потом он добавил: «Оказывается не только ты шпион, но и твои друзья тоже. Ладно, не пиши про себя, напиши на них». Он достал бумагу, а там фамилии ребят, которые работали со мной в посольстве: Убайдулаев Умид, тогда он был начальником охраны, Мусаев Азим, помощник британского консула. Я сказал, что знаю их, как нормальных людей.

Пантелей разозлился, скомандовал: «Вешайте его!». Заключенные обмотали тряпкой мои руки и ноги, и подвесили меня вниз головой на второй ярус двухэтажной кровати. Один подошел сзади, и стал бить меня резиновым тапочком по гениталиям. Это очень мучительно, не опишешь словами. Другие заключенные в это время били меня кулаками в грудь и по голове. Оказывается, тогда я установил какой-то их рекорд, провисел 21 минуту. Когда я начал сильно потеть, они закричали: «Сейчас потеряет сознание, надо снимать».

Очнулся я на холодном полу, ничего не чувствуя, единственно, мог поворачивать голову в стороны. Они подняли меня и бросили на кровать. Так прошел первый день. За сутки они дали мне полстакана сладкого чая, опасаясь, что у меня может остановиться сердце.

Утром пришел Диёр с проверкой, ехидно спросил: «Ну, что лежишь, шпион британский?». Он пожурил заключенных, что сутки прошли, а я так и не заговорил. Когда он удалился, они снова меня подвесили и били, через некоторое время я потерял сознание, и меня сняли. Я не мог и пальцем пошевелить, лежал в кровати как живой труп.

На ночь они приставили ко мне дежурного зека, пока все спали он сидел рядом со мной на табуретке. Я его попросил положить мои руки ближе к голове, сказал, что они мерзнут, а самостоятельно я не могу ими пошевелить. Он сделал это и вернулся на свой стул, а в какой-то момент его стало клонить в сон, и он закрыл глаза. Пользуясь моментом, я поднял голову, дотянулся до левой руки и долго пытался перегрызть вены зубами, в итоге получилось. Я сделал несколько глотков своей крови, было приятно ощущать во рту что-то горячее.

Через мгновение у меня закружилась голова, руки упали, а на полу образовалась небольшая лужа крови. Внезапно дежурный это заметил, включил свет и начал кричать, зеки подбежали ко мне, подошел Пантелей, он поднял мою руку, присыпал рану стрептоцидом и смазал вазелином, а затем сделал тугую повязку. Но рука все равно кровоточила.

Утром явился Диёр, с удивлением произнес: «Видишь, как британцы готовят своих шпионов! Он лучше убьет себя, чем даст тебе или мне информацию». Он велел им продолжать в том же духе и после его ухода меня снова подвесили и крепкими ладонями начали бить по голому телу и кулаками по спине и груди. Снова били тапочками по гениталиям, засунув майку мне в рот, чтобы я не кричал.

Один из них, Денис Перевозчиков из Ангрена, пинал в грудь ногами и сломал мне два ребра вверху в области ключицы. Я не мог дышать. Они испугались, что я скоро сдохну, сняли меня и положили на ровное место. Диёр приказал перевести меня в другую камеру, мое состояние было очень плохим.

На следующий день позвали врача, пришла женщина с медицинским ящиком. Она сняла бинт и спросила, как я это сделал - «зубами что ли?». Внезапно она отскочила со словами: «Я тебя умоляю, меня не кусай!». Обрабатывая мне рану и делая повязку, она сообщила об угрозе смерти, в случае если туда попадут микробы. Затем пощупала мои ребра и пришла к заключению, что они сломаны и не помешает сделать рентген.

Она даже не спросила, откуда у меня эти травмы. Врачи там в курсе пыток. Говорят, иногда они даже присутствуют во время пыток. Сокамерники рассказывали, что милиционеры надевали на них резиновую рубашку и обливали холодной водой, а рядом сидел врач, следил за кровяным давлением.

До начала марта меня больше не трогали. Мои односельчане из Кашкадарьи, так называемые «потерпевшие», решили обжаловать приговор судьи и подали апелляционную жалобу. Вскоре должен был состояться суд, перед которым меня вызвал Диёр и приказал ничего не говорить про пытки, намекая о последствиях, когда я вернусь обратно.

3 марта 2009 года меня привезли в Ташкентский городской суд, спустили в подвал, но на само слушание так и не вызвали, а вечером вернули в Таштюрьму. То есть приговор суда был оставлен в силе.

Через пару дней два милиционера отвели меня в подвал четвертого здания. Честно говоря, я уже думал, что меня этапируют, но в подвале понял, что меня ждет на самом деле. Это было спецкрыло с самым большим количеством камер и заключенных, там содержались особо опасные бандиты, убийцы и террористы, с ними-то меня и посадили.

Однако ночью меня никто не беспокоил, а утром милиционер повел меня в кабинет начальника опергруппы этого четвертого подвала. Там сидели два старших лейтенанта, я очень хорошо их помню: Низом Шокиров, начальник опергруппы, и Рустам Джумаев, его помощник. Низом сказал: «То, что было раньше, это ерунда. Если там ты молчал, это не значит, что ты белый пушистый попугайчик. Если ты здесь сдохнешь, мы тебя во дворе закопаем». Они хотели, чтобы я обвинил в шпионаже ряд других охранников британского посольства.

Затем они выстроили в шеренгу восьмерых страшных зеков и попросили меня не строить из себя героя, ибо я всё равно не выдержу. Зекам приказали хорошо со мной поработать. Они втащили меня в свою камеру, содрали одежду и повесили за руки на оконную решетку. Ногами я еле доставал отопительную трубу, она была очень горячая, и мне приходилось все время отдергивать ноги, как будто я играл ими на пианино. Зеки начали бить кулаками по моим ногам так, что колени сгибались до живота, били в грудь. Издевались так около часа.

Старшим у них был Человечков Дмитрий Сергеевич, он хвалился, что многие умерли от его рук. Когда меня сняли с решетки и опустили чуть ниже, Человечков подошел, одной рукой взял меня за ногу и, держа в другой тапочек, стал бить им меня по мошонке. От невыносимой боли я потерял сознание.

Очнулся я на полу, надо мной стояли Рустам и Низом, они спросили: «Зачем ты себя мучаешь и нас тоже? Они ведь могут тебя убить. Подумай о своей семье, детях. Дашь нам информацию, мы никому об этом не скажем, просто закроем их и разберемся с ними сами».

Я молчал, и они приказали зекам добиться результата к утру. Те затащили меня за ноги в другую, более узкую камеру с восемью кроватями, аналогичным образом подвесили меня к оконной решетке, а сами помыли руки и сели ужинать. На столе у них была водка, сигареты, был даже «косяк» анаши. Для них специально были созданы такие условия, на свободе многие так не живут.

В камере был один «лохмач», Баходиров Олим из Янгиюльского района [Ташкентской области], он был как будто рожден для таких дел. («Лохмачами» называют заключенных, которые по заказу тюремной администрации выбивают необходимые ей показания – AsiaTerra) После ударов мошонка у меня раздулась, словно ее накачали водой, было жутко больно. Он взял длинную плоскую палку и стал по ней бить. Я орал, и они заткнули мне рот тряпкой и даже обмотали скотчем. Потом этот палач стал давить мошонку ногой, бил кулаками по ребрам сверху вниз; после множества его ударов у меня образовалась гематома. Увидев ее, меня сняли, положили на кровать и приложили мокрую тряпку.

На следующее утро я был настолько беспомощен, что ментам пришлось одевать меня самим. Они взяли меня под руки и поволокли в кабинет к эсэнбэшнику Фарходу. Кроме него там сидел представитель военной контрразведки, человек с таджикским акцентом. Они огорченно обсуждали, что никак не могут выбить из меня информацию. Контрразведчик увидел мое состояние, думаю, ему было больно на меня смотреть, ведь я не мог самостоятельно держаться на ногах.

По очереди они задавали разные вопросы: с кем я дружил, когда учился в Штатах, сколько раз был арестован там во время учебы, кто дарил мне дорогие подарки. Я отвечал, что ничего такого со мной не было, после чего они опять переключились на британцев: кто ходит в посольство, каких чиновников я знаю, куда британцы ходят и с кем общаются. Я повторил, что не в курсе таких вещей, но они стали требовать, чтобы я обвинил в шпионаже нескольких сотрудников охраны посольства: «Напиши, твои родственники еще раз подадут апелляцию, и мы тебя освободим, ты нам не нужен». Я отказался.

Меня вернули в камеру и ночью пытки продолжились. Меня снова раздели, положили на пол, накрыли лицо подушкой и стали бить по ней дубинкой. Я терял сознание, боль была страшная. Они обливали меня водой и всё твердили «дай нам информацию». Потом привязали за руки и за ноги между кроватями, а сами в это время пили кофе, курили, и время от времени продолжали требовать дать им информацию, хотя сами не знали, о чем именно. Это продолжалось трое суток.

Попав тюрьму, я весил 92 килограмма, в их подвалах потерял 32. Каждое утро приходили Низом и Рустам, говорили: «Нельзя так, надо уже говорить». Я отвечал им, что не могу оклеветать людей, на что они возражали: «А тебе какая разница, твой заказчик - СНБ, всё равно они добьются своего. Не мучай себя, всё равно на тебя всё повесят». Но я стоял на своем: если бы я был виновен или знал что-нибудь, я рассказал бы об этом, но это неправда. «Пускай, - думаю, - убивают».

В камере было девять зеков. По трое, меняясь, когда та или иная «смена» уставала, они непрерывно меня пытали. Я уже не мог выносить эти мучения и решил покончить самоубийством. Кто-то уронил сломанное лезвие, я его подобрал и держал в джинсах, хотел при первой возможности вскрыть себе сонную артерию. Однажды я достал его, но оказалось, кусочек настолько мал, что дотянуться им до артерии невозможно. От злости я повредил кожу с двух сторон шеи, прошелся им и по голове. Лицо постепенно стало окровавленным, зеки увидели, подбежали и стали смазывать раны сахаром и бинтовать. Меня злило, что меня так избивали и мучили, но при этом не давали умереть.

Узнав о попытке суицида, в камеру пришел начальник Таштюрьмы полковник Абдуллаев, он молча посмотрел на меня и ушел. Зеки раздели меня, убрали матрац и привязали за шею, грудь, руки и ноги к кровати. Так я пролежал больше 10 дней без еды, воды и туалета. Губы начали трескаться, кости выпирали наружу. А они все время били и требовали оговорить сотрудников посольства.

В начале мая меня повезли к той же троице (эсэнбешник Фарход, контрразведчик с таджикским акцентом и их подчиненный опер Рустам). Фарход все время ходил с сильным перегаром, я так понял, что трезвым он не бывает. Он заявил: «В последний раз тебя предупреждаю по-хорошему», после чего достал пистолет и приставил сбоку к моей груди: «Нажму на курок и всё». Я сказал, что мне самому это надоело и пусть сделает всё быстро. Он убрал пистолет. Но я попросил его дать пистолет мне, если он сам боится. Фарход возразил, что я могу в первую очередь застрелить его самого, а потом тех двоих, и убрал пистолет.

Британцы как спонсоры Андижанского мятежа

Шел пятый месяц моего незаконного содержания в СИЗО, жена приходила к воротам почти каждый день, но ее «кормили» обещаниями скорой встречи, говорили, что это станет возможно как только меня переведут на зону. Видимо, именно тогда она начала писать в правозащитные организации. Широкая огласка в СМИ заставила СНБ пересмотреть свои планы и потребовать от меня клеветы совсем иного масштаба.

С одной стороны они решили, что со мной надо поступать более жестко, с другой – стали требовать, чтобы я обвинил британское посольство в основном спонсорстве андижанских событий, а также в том, что именно британцы причастны к террористическим актам в президентской резиденции «Дурмень». Я и не знал, что там были какие-то происшествия. (Возможно, имеются в виду теракты и перестрелка между членами Союза исламского джихада (СИД) и спецназовцами в поселке Салар, недалеко от президентской резиденции «Дурмень» в 2004 году. Тогда там погибло более 20 человек – AsiaTerra).

Я был в шоке, спросил, понимают ли они, на что меня толкают. Сказал, что если я напишу такое, разразится международный скандал. Они разозлились: давай, мол, «не умничай». Думаю, таким образом, они решили отреагировать на шум в СМИ; предыдущие замыслы о том, чтобы подставить охранников казались им уже слишком мелкими. Угрожали, что если не обвиню посольство в терроризме, то они посадят сюда же моих родственников, моего братишку, будут их пытать и все зеки изнасилуют их на моих глазах.

Когда меня вернули в камеру, зеки-однокамерники стали требовать, чтобы я написал необходимое заявление, но я сказал им, что от меня требуют невозможного.

Была уже середина мая, с этого времени оперативники сами взялись за пытки. Через день после беседы о терактах оперативник Низом вытащил меня из камеры в коридор, ему помогал зек Дима Человечков, который сел мне на ноги. Оперативнику принесли набор игл, он начал с самой маленькой и воткнул мне её в средний палец руки, потом прошелся несколько раз по всем пальцам, каждый палец опух. Затем сделал то же самое с другой рукой.

Через пару дней Низом снова вытащил меня в коридор, поставил в угол и приказал помощнику-зеку открыть пожарный гидрант. Полчаса он поливал меня из шланга холодной водой. От холода у меня трясло всё тело, но они завели меня в камеру и включили с двух сторон вентиляторы, я почувствовал, что превращаюсь в кусок льда. Тогда я потерял обоняние, которое стало восстанавливаться лишь через два года, примерно столько же времени потребовалось, чтобы исчезли следы от веревки на руках.

Следующая смена была оперативника Рустама, он тоже вытащил меня в коридор, меня раздели, надели на руки наручники, уложили на пол, заткнули рот тряпкой, ноги тоже сковали наручниками. Два милиционера держали меня за ноги, а Дима сидел на груди. Рустам свернул газету «Народное слово» в трубку, зажег ее и долго держал у меня между ног, все сжег там. Я потерял сознание. Пришел в себя, когда туда плеснули ведро воды, пошел пар, и я почувствовал запах горелого мяса. Они снова требовали написать, что британцы являются основными спонсорами андижанских событий.

Я собрался с духом и послал их подальше. Меня бросили на пол, я долго там валялся. Потом у меня начался воспалительный процесс и меня отвели в санчасть. Врач около часа обрабатывал раны, наложил огромную повязку и назначил по восемь уколов в день. Врачи спускались в подвал, ставили капельницы и каждый день делали уколы, температура постепенно спала. Это была последняя страшная пытка.

Прошло несколько месяцев, настал август. Как-то в камеру вошел эсэнбэшник Фарход в сопровождении Рустама и Низома, я лежал на кровати, он кричал на своих подчиненных, что, мол, дал им столько времени и возможностей, а они, «лентяи», ничего не смогли сделать. «Теперь его жена подняла шум на международном уровне. Если он останется живым, нам с вами будет конец. Добейте его!».

Последнее указание предназначалось главному палачу в камере Диме Человечкову, но тот вдруг сказал, что больше не будет меня трогать. После Дима сел рядом со мной, сказал: «Я простой человек, выполняю приказы, не обижайся на меня. Но если человек ни в чем не виноват, я не должен трогать его. У нас тоже есть свои правила».

После этого прошло пять дней. Меня привели к Фарходу в кабинет, там же сидел контрразведчик. Они сказали, что допросили более сорока человек из моего окружения, однако никто ничего плохого обо мне не сказал. Спрашивали также, почему моя жена пишет столько жалоб, но я не имел понятия, что происходит за пределами СИЗО, ведь я более полугода находился в этих подвалах, не видя солнца.

Они выяснили, что у меня две несовершеннолетние дочери и стали угрожать их внезапным исчезновением и изнасилованием. Я был в шоке, упал на колени, плакал и просил делать со мной все, что угодно, лишь бы они не трогали моих детей.

На следующий день Низом и Рустам снова требовали написать всё, что нужно, так как в страхе за своих близких я пообещал всё сделать. Но я сообщил, что меня неправильно поняли, и они злобно стали бить меня резиновыми дубинками по голове, выкрикивая «почему твоя жена пишет столько жалоб?». Избив, они заявили, что отправят меня в Жаслык (лагерь для заключенных в Каракалпакстане – AsiaTerra), подальше от родственников и британцев, и там продолжат «работу».

Надо сказать, что другим заключенным тоже приходилось несладко. В нашу камеру часто попадали «религиозники», их пытали так же, как и меня, заставляли писать признания в нарушениях порядка, сдавать сторонников. Если до этого они находились в других колониях, то от них требовали информацию, какие милиционеры им помогали, кто выпускал на свободу за хорошее вознаграждение, то есть собирали информацию на других офицеров и оперативников.

Однажды одного человека в нашей камере, сидевшего по религиозной статье, не помню как его звали, около трех дней сильно пытали. Он взял железный тюбик от зубной пасты, смастерил из него лезвие и вскрыл себе сонную артерию. Его забрали, но не успели остановить кровь и он скончался. Также был наркокурьер, которого избивали двое суток. Он уже сдал всех, кто с ним был связан, но его перевели этажом выше, поместив буквально над нашей камерой. В два часа ночи раздался сильный стук, кто-то сильно кричал. Оказалось, он повесился.

В Навоийской колонии

Был уже август, скоро меня должны были отправить в колонию. В течение двух недель меня усиленно откармливали: зеки накрывали стол, давали мне яблоки, лепешки, чай, кофе, когда приносили обед, клали туда побольше мяса. Уговаривали есть, даже когда я не был голоден.

7 сентября 2009 года меня посадили на поезд и этапировали в колонию общего режима УЯ 64/29 города Навои. Там меня долго не хотели принимать из-за синяков, худобы и больного вида. Но позже пришел какой-то эсэнбэшник и разрешил эту проблему. Мне тут же провели медосмотр и написали, что я здоров.

Следующие семь месяцев заключения меня никто не трогал. Я не расслаблялся, на всякий случай был готов к худшему, но ничего не происходило.

1-го апреля 2010 года из Ташкента прибыла комиссия Красного Креста, они провели там целую неделю. В то время я работал помощником повара, но перед их приездом меня сняли с работы, приставили ко мне четверых стукачей, с которыми мы целыми днями сидели в саду и ничего не делали.

Как только представители Красного Креста уехали, меня вызвал Сирожиддин Фазилов, заместитель начальника колонии по линии СНБ, и спросил, с кем я должен был встретиться, какую информацию передать: «Нам известно, что там [среди представителей Красного креста] были британцы. Я тебе советую чистосердечно всё написать». И снова от меня ждали какого-то признания.

На кухню после этого меня не вернули, нашлась вакансия помощника чайханщика. Несколько дней я разливал чай, затем меня сделали помощником садовника и отправили в сад.

В это самое время в чайхане решили порыться конвойные. Они нашли там какую-то потрепанную бумажку с сурами из Корана.

Зная, чем это грозит, все заключенные отказались от этой собственности, в итоге её «повесили» на меня: конечно, больше ведь никто не мог тайно читать намаз. Мне угрожали новым делом - будто бы я связан с ваххабитами. Пока я пытался заявлять о своей непричастности, военные сняли с меня сапоги и стали бить дубинкой по ногам. А пока они были этим заняты, нашлись люди, которые подтвердили мою связь с ваххабитами.

Меня бросили в изолятор, давили на меня психологически. Я пригрозил, что вскрою сонную артерию, после чего от меня отстали.

А потом у меня начались психические приступы. Мне рассказали, что я кричал, метался, им пришлось отвезти меня в санчасть, где один из врачей зачем-то ударил меня по ноге, а я схватил его за шею и чуть не придушил. Они сразу же сделали несколько уколов, я уснул, и только через полтора дня меня разбудили, чтобы покормить. По дороге в столовую я упал, суставы не работали, меня подняли и положили в кровать, принесли поесть и снова сделали уколы. На третий день меня еле разбудили. В тот день пришла жена, и нам разрешили встретиться в бараке.

Она приехала домой и написала письмо начальнику ГУИН, что я готов покончить самоубийством, потому что меня мучают эсэнбэшники и оперативники. После этого меня оставили в покое, отправили в промзону, где я и работал, готовил известь.

На амнистию я не надеялся, так как мне записали пару нарушений порядка и постоянно угрожали, что буду сидеть до конца, что меня сломают. Но это у них не вышло, моя жена не сидела на месте, постоянно писала жалобы и письма. Благодаря её усилиям откликнулись все международные организации, в том числе Human Rights Watch и Красный Крест.

В 2011 году в Узбекистан приехал редактор газеты «The Independent» из Лондона Джеймс Ханинг, он встретился с моей женой, а после заявил, что будет критиковать бездействие британского посольства по моему делу. Позже посол Руперт Джой рассказал моей жене, что он побывал на приеме у министра МВД Матлюбова, а через полтора месяца меня освободили по УДО (условно-досрочное освобождение). Это произошло 4 мая 2011 года. 

После освобождения

Моим односельчанам, которые написали на меня заявления, директор российского завода постепенно выплатил все долги, это произошло уже после того, как меня посадили. Мне рассказали, что они до сих пор ездят к нему на заработки, на тот же самый завод в Краснодарском крае. Фирму во главе с Иноземцевой никто не трогал, ее саму не судили и не вызывали на дачу показаний – спецслужбам она не была нужна.

Когда я размышляю, почему всё это со мной произошло, помимо рассказанного вспоминаются события 2005-2007 годов. Тогда меня несколько раз вызывали в военную контрразведку, в особый отдел СНБ за то, что я учился в США. Помню, арестовали одного лейтенанта, с которым мы вместе учились в Штатах, его посадили, если не ошибаюсь, на 12 или 13 лет, обвинив в ваххабизме и терроризме. От меня хотели, чтобы я написал, что он ходил в мечеть, читал намаз, часто встречался с арабами. Я отказался, так как не знал его и не хотел клеветать на человека. Сотрудники спецслужб угрожали, говорили, что знают, где я работаю, что придет время, и я окажусь на его месте, они, дескать, найдут людей, которые напишут против меня всё, что угодно. Думаю, что с того времени мой телефон был на прослушке, за мной следили.

Но основным толчком для фабрикации моего дела всё же стала яркая речь английского посла (Крейга Мюррея - AsiaTerra). У эсэнбэшников не было выхода на сотрудников британского посольства, но они хотели хоть кого-нибудь из них взять, сделать из него шпиона и отомстить британцам, чтобы те не вмешивались во внутренние дела узбекской власти.

Честно говоря, я проклинаю тот день, когда начал работать с ними. Я пострадал не из-за того, что сделал что-либо противозаконное, а потому что я работал у них охранником; именно это стало причиной всех моих страданий.

Британцы говорили, что сделали все, что смогли, но я думаю, что они могли бы сделать больше. К примеру, когда весной моя жена начала общаться с правозащитниками и принесла в офис «Эзгулик» (правозащитная организация – AsiaTerra) мою окровавленную одежду, они могли бы пойти и потребовать, чтобы меня им показали. Ведь это же не какое-нибудь СП по выпуску туалетной бумаги, это же посольство Великобритании... Меня арестовали, а они как будто «не заметили» этого. Обидно было, что никто не интересуется как мои дела, здоровье, что никто не приходит и не спрашивает, почему так получилось, ведь я не был шпионом. Зашевелились лишь когда жена дала интервью редактору «The Independent».

Причины отъезда

Через год мне все-таки пришлось уехать из Узбекистана. Дело в том, что по условиям моего освобождения, я должен был жить по месту прописки, работать и отчислять проценты в фонд МВД. Два раза в неделю я ходил отмечаться в милицию Чирчика. Каждый раз, когда у кого-то пропадала курица или какую-нибудь женщину избивал муж, туда вызывали бывших заключенных, в том числе и меня. Я знал, что мои телефоны прослушиваются.

Но меня насторожило другое: как-то ночью приехал участковый, забрал меня и снял отпечатки пальцев. Затем меня снова вызвали в милицию, взяли паспорт, стали изучать визы (кроме США я был еще в Лондоне, на курсах английского языка). После этого меня отвели в ГУВД Чирчика, к начальнику отдела по борьбе с терроризмом, он задавал мне множество разных вопросов, а потом поставил меня на учет.

Когда я вышел из этого здания, меня трясло, поднялось давление. Я посоветовался с адвокатом, с родственниками и мы пришли к выводу, что в покое меня не оставят и «повесят» еще какое-нибудь преступление. В итоге я вынужден был всё бросить и уехать, это произошло 5 августа 2012 года.


Записала Елена Бондарь