Сурат Икрамов: «Масса людей в Узбекистане сидит ни за что»

Среда, 19 Марта 2014

Один из самых известных узбекистанских общественных деятелей, председатель «Инициативной группы независимых правозащитников Узбекистана», потомок суфиев, фотограф и связист Сурат Икрамов в интервью «AsiaTerra» рассказывает, как он занялся правозащитной деятельностью и почему, по его мнению, в стране огромное количество невинно осужденных людей.

Справка

Икрамов Сурат Хатамович, узбек, родился в Ташкенте в 1945 году. По образованию инженер радиосвязи и вещания. Работал в типографии, в фотомастерской, преподавал в техникуме и институте связи, возглавлял кооператив по выпуску учебных пособий.

В конце 1990-х занялся правозащитной деятельностью и основал ИГНПУ – «Инициативную группу независимых правозащитников Узбекистана», осуществляющую мониторинг судебных процессов по политическим и религиозным мотивам. Женат, живет в Ташкенте.

О своей жизни

- Расскажите немного о себе. Где вы родились, учились, работали?

- Одним из основателей моего рода по материнской линии был Абдурахим, живший в конце XVIII – начале XIX веков. От него выросло огромное генеалогическое древо, и я нахожусь где-то в девятом поколении. Мои предки по отцовской линии были суфиями – можно сказать, тоже почти правозащитниками (смеется). Сегодня только в Ташкенте и области проживают 3800 моих родственников.

Сурат Икрамов. Фото Сида Янышева

Сурат Икрамов. Фото Сида Янышева

Мой отец Хатам был одним из ведущих журналистов в ряде ташкентских газет и к нему постоянно обращались за помощью в решении проблем жители разных областей республики, поэтому меня часто сравнивают с ним.

Я родился в 1945 году в Ташкенте, ходил в русский детсад, и школу - 8 классов - окончил тоже русскую. Потом пошел в вечернюю школу рабочей молодежи – ШРМ. Там учились очень толковые грамотные ребята, которые туда пошли, чтобы, поработав, иметь рабочий стаж и льготы при поступлении в вуз. Только в моем классе 7 или 8 человек с медалями закончили школу.

Параллельно с ШРМ я работал в типографии №1 на Чорсу и в творческой фотомастерской – мои фотографии тогда и позже публиковались во многих республиканских и даже союзных газетах. Как-то я подсчитал, всего у меня было около шести тысяч публикаций.

Затем поступил в Ташкентский электротехнический институт связи. Там был очень большой конкурс – для поступления нужно было сдать пять экзаменов и набрать 25 баллов, то есть получить одни пятерки. Я набрал 24 балла, но этого было достаточно для тех, кто имел два года трудового стажа.

По окончании института я остался в нем работать ассистентом преподавателя, три или четыре года преподавал теорию линейных электрический цепей, позже меня переманили в техникум связи, где я проработал примерно до 1987 года, пока у меня не начались проблемы со зрением.

- А как вы стали правозащитником?

- Это произошло случайно. В конце 1980-х я создал кооператив «Лал» по выпуску учебно-наглядных пособий – таких пластиковых коробочек, внутри которых на стальную основу клеились разные иллюстрации. К примеру, если это относилось к географии, то это были образцы различных полезных ископаемых с пояснением, что это за ископаемые и какие их виды встречаются в нашей республике. Пособия по биологии были с наклеенными видами разных растений, и так далее.

В 1991 году с распадом Союза наши пособия стали более чем актуальны, поскольку раньше они производились централизованно, где-нибудь в России, а в нашей республике ничего подобного не было, и мы заполнили эту нишу. Тогда я подписал договоры не только с нашими учебными заведениями, но и с образовательными учреждениями других стран СНГ.

И вот мне понадобилось изменить на коробочках выходные данные: например, УзССР изменить на Узбекистан, и напечатать коробки нового образца. В 1995 году я заключил договор с заводом «Узэлектроаппарат», взял кредит в 500 тысяч сумов, на тот момент – около 20 тысяч долларов, и заплатил этому предприятию за изготовление новой пресс-формы из металла.

На заводе что-то в этой пресс-форме испортили – она оказалась нерабочей. Тогда я стал требовать, чтобы они ее либо починили, либо вернули деньги, обратился в суд. Но это была государственная организация, и я не знал, что с ней лучше не связываться, поскольку существовало негласное распоряжение сверху: в случае судебного разбирательства между государственными и частными предприятиями суд должен принимать сторону государства.

Вся работа кооператива остановилась, и я начал судиться, поскольку у меня были заключены договора с министерствами, в частности, с министерством народного образования. У меня уже был проект создания республиканского центра учебно-наглядных пособий. Да, если бы дело пошло, я сейчас был бы не беднее Алишера Усманова. Но нет поставки – нет оплаты. Работники постепенно начали расходиться.

Хотя первый суд я выиграл, но если я требовал возмещения ущерба на 400 тысяч, а это тогда были огромные деньги, то суд вынес решение о выплате 120 тысяч в мою пользу. Но этого мне не хватило бы для того, чтобы заказать новую пресс-форму.

Я подал апелляцию, но тогдашний директор «Узэлектроаппарата» Алимбаев, по совместительству еще и профессиональный актер, был депутатом Олий Мажлиса, он просто задавил меня. Хотя вскоре после этого и сам умер.

- Вы вернули банковский кредит?

- Нет, не вернул, потому что в то время кредиты давали не под что-то, а просто так, без гарантий возврата. К тому же, пока длилось судебное разбирательство, деньги обесценились: 500 тысяч сумов стали стоить меньше тысячи долларов, хотя к тому времени у меня не было и этих денег...

В общем, я сражался пять лет, но ничего так и не добился. Все видели, что я прав, но ничего не могли поделать. Кооператив мой развалился. И вот кто-то мне посоветовал обратиться к правозащитникам.

- Они у нас уже были?

- Да, в 1999 году, конечно, были - Талиб Якубов, Михаил Ардзинов, Марат Захидов. Я обратился к ним. При общении с ними мне не понравилось, что каждый из них плохо отзывается об остальных, ругает их, а мне никакой помощи нет. Якубов мне сказал: ты сам грамотный, давай, становись тоже правозащитником.

Ну, я и подумал: почему я должен к ним ходить и клянчить, создам-ка я тоже подобную организацию. И вот в феврале 2002 года я провел учредительное собрание, на которое пришли теперь уже довольно известные люди - Нигара Хидоятова, Юсуф Расулов, Абдумалик Бобоев, человек 12 было.

Потом во время суда над одной женщиной, ее судили по религиозному делу, я познакомился с тогдашним руководителем представительства «Хьюман Райтс Вотч» Мариной, и она мне предложила заняться защитой этой женщины. Я говорю Марине: «Я же не знаю, что делать». Она отвечает: «Поначалу никто не умеет, всё когда-то происходит впервые».

Пикеты и нападение

- И как развивалась ваша деятельность?

- В апреле 2002 года за помощью в защите своих прав ко мне обратился некто Нигматулла Назаралиев. Еще в 1989 году он купил в Сарыагаче (приграничном поселке на территории Казахстана - прим. автора) домик, в котором и прописался. Хотя продолжал жить в Ташкенте. В 1991 году Союз распался, и Назаралиев, будучи жителем Узбекистана, остался прописанным в Казахстане.

И получилась такая ситуация: там его готовы выписать, а здесь прописывать не хотят, хотя он на протяжении 30 лет работал на заводе, и дело уже идет к пенсии. Но как он ее будет получать, если прописка у него казахстанская? Куда он только ни обращался – всё без толку. Он говорит: «Если вы мне не поможете, я повешусь».

И мы решили провести возле хокимията Ташкента пикет, хотя до меня никто в Узбекистане пикеты не проводил.

Я пригласил на него всех знакомых журналистов, включая многих западных, которые тогда здесь работали. Кроме меня и Назаралиева, на пикет согласились выйти правозащитники Елена Урлаева, Ольга Краснова и Рахматулла Алибаев.

В последний момент Урлаева, Краснова и Алибаев по разным причинам отказались участвовать. Но журналисты, 11 человек, все пришли. Честно говоря, и мне, и Назаралиеву было страшно, тем более что милиция всё вокруг окружила, даже транспорт остановила.

В итоге нас принял первый заместитель хокима, с которым мы договорились, что Назаралиеву дадут для начала вид на жительство, потом гражданство и прописку. В общем, мы выиграли. И я понял, что в Узбекистане, оказывается, можно чего-то добиваться.

И пошло-поехало – начались один за другим пикеты, которые я организовывал по разным жалобам, предварительно ставя в курс начальство отделов по борьбе с терроризмом ГУВД и МВД, чтобы нас охраняли.

- От кого?

- От провокаций со стороны сотрудников других силовых ведомств, например, уголовного розыска, РУВД, ГУВД, которые тоже хотят выслужиться перед начальством, что, мол, предотвратили пикет. А после того как мы подавали заявление о готовящемся пикете в отдел по борьбе с терроризмом, мы были уже защищены от различных провокаций.

Вдобавок к этому за 15 дней до пикета я всегда писал заявление в городской хокимият, где оговаривал все условия: место, время – с какого по какой час, количество человек.

- Но ведь хокимият всё равно своего разрешения не давал?

- Не давал, но мы считали, что если в течение 15 дней никакого ответа не получаем, то это их проблемы. Мы же все делали по закону. Причем, когда я подавал заявление, то всегда требовал, чтобы в канцелярии хокимията на моей копии расписывались, что заявление принято. И если во время пикета ко мне подходил кто-то из «органов», я показывал эту копию, и все вопросы мгновенно отпадали.

До 2005 года почти все пикеты, а их было около 60, организовывал только я – другие организации делать это почему-то боялись. («ОПЧУ» Талиба Якубова тоже провела немало пикетов – AsiaTerra.)

Пикеты проходили очень слаженно: главный редактор Uznews.net Галима Бухарбаева приглашала иностранных журналистов, которые тогда работали в республике, а «Хьюман Райтс Вотч» брала на себя приглашение представителей дипкорпуса.

Большинство пикетов были продуктивны – обычно проблемы людей решались. Дело в том, что отделы по борьбе с терроризмом сами приглашали представителей тех ведомств, в силах которых было решение этих проблем. Например, приходили представители Верховного суда, Генпрокуратуры, даже МИДа, которые беседовали с пострадавшими, записывали их требования и просьбы, а позже работали над этим.

Тут надо понять, что и в силовых структурах, и в государственных, я более чем уверен, больше половины, процентов семьдесят работающих людей против этого режима. Но они не знают, как выйти из этого положения. И они нам немного помогают, но так, чтобы им самим не было плохо.

Сурат Икрамов после нападения. Фото Г.Бухарбаевой

Сурат Икрамов после нападения. Фото Г.Бухарбаевой

- Тем не менее, в августе 2003 года на вас было совершено нападение. Расскажите, как это произошло.

- Тогда я подрабатывал еще и таксистом, поскольку денег у меня почти не было. И вот 28 августа в 10 утра в районе Кукчи меня останавливает какой-то человек, начинает договариваться, и тут следом за ним подбегают четверо в камуфляже и вязаных масках, бьют меня по голове, связывают сзади руки и надевают на голову какой-то мешок.

Я прихожу в себя лежащим на полу какой-то машины со стороны заднего сиденья, меня бьют и, как потом выясняется, ломают мне пятое и шестое ребра. Я теряю сознание, когда прихожу в себя, слышу казахскую речь. Начинаю с ними разговаривать, и один из них говорит, что везут меня в Казахстан, и чтобы я молчал, пока будут пересекать границу, а не то хуже будет.

Между делом меня спрашивают, где я работаю, я говорю первое, что приходит в голову, - в «Хьюман Райтс Вотч». После этого машина останавливается, один из них выходит и начинает, видимо, по телефону, громко с кем-то переговариваться: дескать, кого им подсунули, как бы им самим потом не стало плохо. Потом опять едем, меня вывозят в сторону массива Водник, к устью реки Чирчик и бросают там в камышовых зарослях.

Я остался связанный по рукам и ногам, с мешком на голове, лицом вниз. Тогда впервые в жизни я вдруг подумал, что сейчас умру. И вот я стал пытаться двигаться и через какое-то время избавился от мешка. Затем мне удалось встать, и мелкими шажочками я стал продвигаться в сторону дороги, дошел, кричу из кювета - никто не слышит. Помню, мимо проезжал на велосипеде старик, увидел меня, видимо, испугался и быстро уехал.

Не знаю, сколько еще прошло времени, пока меня не заметил другой мужик, тоже на велосипеде. Бросился ко мне и в первую очередь развязал мне руки, я говорю - дай пить, он сбегал к реке и принес мне в своей тюбетейке воды. Потом развязал мне ноги, помог выбраться на дорогу, показал, в какую сторону идти.

Я остановил такси, и водитель довез меня до чирчикского моста, где пост ГАИ. Там уже, назвав номер, по которому нужно позвонить, я отключился. Очнулся уже в больнице.

Мою машину, старенькие «Жигули», похитители отогнали в карьер, примерно в километре от места, куда они меня завезли, облили бензином, снизу подложили какие-то доски, и подожгли. Но она потухла, сгорели только колеса и часть крыла. Следователи ее потом вытащили и поставили во дворе районной ГАИ, откуда я ее и забрал.

Через несколько дней, когда меня уже привезли домой, ко мне пришли представители американского посольства, которые сообщили, что правительство США предоставляет мне политическое убежище. Я их поблагодарил, а затем сказал, что раз на меня совершили такое нападение, значит, я еще нужен здесь, и наоборот буду еще больше работать. Они были поражены, а потом стали меня хвалить, мол, не ожидали такой смелости…

Сурат Икрамов после нападения. Фото Г.Бухарбаевой

Сурат Икрамов после нападения. Фото Г.Бухарбаевой

Власти поняли, что я не из тех, кто может сбежать из страны. Было возбуждено уголовное дело, то есть власти признали, во-первых, что нападение было, а во-вторых, что я осуществляю правозащитную деятельность де-факто, а раз я для властей существую, они должны сделать всё для моей защиты, даже если моя организация официально не зарегистрирована.

И вот тогда я и подумал: а нужно ли мне регистрироваться, если я и без того признан властями, если один мой телефонный звонок в органы влияет на их мнение и способен помочь людям?..

О коллегах и грантах

- Как вы оцениваете деятельность других узбекистанских правозащитников?

- Мне, как человеку, которому скоро 70, который много чего повидал на своем веку, непросто давать оценку коллегам. Все ошибались, все что-то делали и правильно, и неправильно. А то, что мои коллеги разные, может быть, таков наш менталитет. Все выросли в разных семьях, одни занимаются защитой людей исходя из своих убеждений, другие, возможно, кому-то мстят…

- А кто-то, возможно, делает это и ради денег? Вообще, выделяются ли гранты на проведение пикетов?

- На пикеты гранты никогда не выделялись. Пикеты - это не правозащитная деятельность, это действия пострадавших граждан. Они сами должны требовать защиты своих прав. А правозащитник, если он пришел на пикет, должен рассматривать дела с позиции того, как именно были нарушены права пикетчиков.

В течение всех 15 лет своей правозащитной деятельности я всегда работал на основании представленных грантодателем проектов в правозащитной сфере. Это самый правильный подход в нашей работе. В основном мои проекты, а их набралось уже около десяти, связаны с мониторингом судебных процессов по религиозным и политическим мотивам.

Почти все судебные процессы, связанные с журналистами, деятелями оппозиционных партий, верующими, проходившие в Узбекистане с 2002-2003 годов по настоящее время, известны по моим сообщениям, которые являются частью моих проектов. Подобными проектами, к сожалению, мало кто занимается. Я практически не знаю таких правозащитников.

Все они работают не в рамках каких-то проектов, а в хаотичном режиме, неорганизованно. Например, я знаю, что Елена Урлаева никогда проектами не занималась. Отсюда и отношение властей, международных организаций и разных фондов: я считаю, что ко мне они относятся более серьезно. Я могу показать вам свой архив: очень важно иметь документацию, всё должно быть доказано фактами.

- Вы упомянули некие фонды, в связи с чем не могу не задать такой вопрос: насколько я понял, вы работаете и живете за счет западных грантов?

- Да, каждый проект – это грант. Но грант мне могут дать только в том случае, если я полностью отчитался за уже выполненный проект – на что я эти деньги потратил. Из этих средств я не могу забрать себе того, что мне не положено. Если это случится, то финансирование сразу прекратится.

- В таком случае, за счет чего у вас появились новый дом, новая машина?

- На правозащитной деятельности разбогатеть невозможно. Однако существует такой механизм: если правозащитник хорошо работает и признан международными организациями, то он не только финансируется, но еще и премируется. Да, я неоднократно получал премии в виде немалых денег. Другое дело, что я никогда не говорил об этом публично. Мне неудобно этим хвастаться, это нескромно. Что касается автомобиля – это подарок со стороны американского правительства.

Когда мне бывает тяжело, я об этом говорю, и меня материально поддерживают. Есть фонды, их около десяти, которые поддерживают правозащитников и всегда интересуются, что со мной происходит. К примеру, мне помогли с оплатой за медицинские операции, которые стоили больших денег. И я в любое время могу обратиться к ним за помощью, к примеру, на оплату лечения или для поездки на какую-нибудь конференцию. Мне кажется, ни один правозащитник не должен рассуждать меркантильно или думать о собственной известности – со временем это приходит само, если он хорошо работает.

О фабрикации приговоров

- Вы постоянно следите за разными судебными процессами, которые вы описываете в своих отчетах. На ваш взгляд, есть ли что-то общее, объединяющее эти процессы?

- Начнем с того, что является основанием для моих заявлений о несправедливости судов или приговоров, которые я описываю на протяжении последних 15 лет. Чтобы привести доказательства невиновности того или иного обвиняемого, надо побывать на процессе, поговорить с близкими родственниками, в общем, полностью изучить дело.

И вот, изучив дело, я всякий раз прихожу к выводу, что обвиняемый или осужденный ни в чем не виновен. Ведь если бы в моих сообщениях была какая-то дезинформация, сами можете представить, что бы власти со мной сделали.

- То есть, получается, что все эти процессы объединяет несправедливость приговоров?

- Да. Все документы на этот счет у меня есть. Все мои доводы подтверждаются фактами. Кроме того, находясь на процессе, я всё вижу своими глазами и слышу своими ушами…

- Как вам удается присутствовать на этих процессах, ведь большинство из них проходят в закрытом режиме?

- К сожалению, после андижанских событий 2005 года попадать на них стало очень трудно. Но надо уметь выходить из положения. Если мне не удается попасть туда, я нахожу адвоката подсудимого и говорю с ним - это раз. Нахожу близкого родственника подсудимого или какого-то свидетеля, который в курсе ситуации.

В таком случае я беру у кого-нибудь из них всю необходимую мне информацию. Поскольку мне известны его имя и фамилия, врать он не будет – ему нет смысла это делать.

- А если в деле не один подсудимый, а сразу человек пятнадцать, значит, нужно общаться и с родственниками остальных?

- Этого достаточно, потому что все они проходят по одним и тем же статьям. Все приговоры носят обвинительный характер, и обвинять их можно без конца, но где доказательства? Их нет. Допустим, обвиняемому подсунули запрещенную литературу и говорят, что литература его, но эти утверждения не являются доказательством, что она действительно принадлежала ему. И таким образом сажают одного, другого.

Например, Салиджону Абдурахманову подсунули наркотики (корреспондент Uznews.net из Каракалпакстана; в 2008 году по сфабрикованному делу приговорен к 10-летнему заключению – AsiaTerra), кому-то еще что-то. И это всем известно. Таков принцип воздействия власти на политически активных людей, чтобы их задавить.

- Почему на подобных процессах стало так сложно присутствовать?

- Есть процессы изначально закрытые, есть открытые. Моя фамилия и название ИГНПУ хорошо известны, поэтому власти стремятся сделать так, чтобы я не смог получить информацию и распространить ее дальше. Дана команда не выставлять Узбекистан в неприглядном виде.

Что и делают такие, как Акмаль Саидов или Сайера Рашидова (т.н. государственные правозащитники - AsiaTerra). Мне их даже жалко. У них есть все возможности для защиты людей, но, к сожалению, они ничего не делают. И не потому, что не хотят, а потому что сверху им говорят: будешь молчать, зато сидеть на должности – депутатство, хорошая зарплата, услуги и так далее.

Мне кажется, им должно быть стыдно, что они выбрали такой путь. Например, если ко мне обращаются люди, которые еще не обращались к омбудсмену или в Национальный центр по права человека, я стараюсь для окончательного соблюдения всех формальностей отправить их туда. Но никто оттуда помощи не получает, и вот тогда уже я с чистой совестью пишу об этом в своих сообщениях.

Есть много способов защиты людей, включая пикеты, но я считаю, что на сегодняшний день пикеты уже неэффективны. Потому что когда защищают одного человека, ситуация не меняется. Пикеты должны проводить не правозащитники, а сами граждане, часто и во многих местах.

Они должны возмущаться, почему у них выключают свет, не дают газ, задерживают зарплаты, возмущаться по поводу принудительного труда – они сами должны бороться. А правозащитники должны это освещать и доказывать, что это правда.

Я давно не провожу пикетов, но отлично знаю, что все мои сообщения (рассылаемые по электронной почте от имени ИГНПУ - AsiaTerra) тут же кладутся на столы всем руководителям силовых структур, министрам - иностранных дел, юстиции, главам СНБ, Верховного суда, Генпрокуратуры и так далее. И все они над описываемыми проблемами работают.

Другое дело, что иногда грантодатели спрашивают: почему вы не написали о том или о другом деле? Я им отвечаю, что просто не в состоянии охватить всего, поскольку у меня нет достаточного штата работников. На бумаге в моей организации более 100 человек, но тех, кто действительно работает, всего 6-7, ну, может 10 наберется.

- С какого времени в Узбекистане процессы стали закрытыми?

- С 2005 года. (По другим данным, с 1999-го, когда после серии взрывов в Ташкенте процессы по делам обвиняемых в религиозном экстремизме стали проводиться в закрытом режиме – AsiaTerra). До этого времени власти еще не понимали, что открытость судов может привести к событиям, подобным андижанским. Но именно по итогам тех событий в различных районах Ташкентской области прошел ряд закрытых судов, где рассматривались дела примерно 465 человек. Только представителям «Хьюман Райтс Вотч» удалось попасть на некоторые из них, и от этой организации мы хоть что-то узнали.

Обратите внимание, что до сих пор большинство родственников осужденных [по итогам андижанских событий 2005 года] не знают, в каких колониях те отбывают сроки, сколько лет им дали. Им даже не выданы тексты приговоров, а по законодательству власти обязаны выдать на руки текст приговора, чтобы человек имел возможность подать апелляцию.

В итоге эти люди сидят без всякой веры и надежды на будущее. Вот такая страшнейшая сейчас ситуация в Узбекистане. Масса людей в республике сидит ни за что, страдают их дети - они полуголодные.

А количество колоний с каждым годом увеличивается. Если в 2003 году начальник штаба ГУИН Михаил Гуревич называл мне число – 48 колоний, включая временные изоляторы и зоны временного поселения, то сейчас их насчитывается около 80. То есть, вместо того, чтобы строить школы или что-нибудь тому подобное, они строят тюрьмы.

Потому что мест для всех осужденных не хватает: например, если колония рассчитана на тысячу человек, в ней содержится 2,5 тысячи. При этом точное количество осужденных в стране власти старательно скрывают – это большая государственная тайна.

- Есть ли вероятность, что о некоторых процессах с большим количеством обвиняемых мы даже не знаем?

- Конечно, есть. Откуда мы узнаем о прошедших судах? Только если близкий родственник одного из осужденных или его адвокат нам об этом сообщают. Но ведь это происходит далеко не всегда, поскольку с близких родственников и адвокатов власти берут расписки о неразглашении, и они боятся. Поэтому сколько сейчас проходит процессов, я не знаю, могу лишь сказать, что есть тенденция к увеличению их количества.

- Но ведь у нас, насколько я вижу, все спокойно. Зачем же властям инициация всё новых и новых групповых процессов?

- Чтобы держать в руках народ. Держать в страхе. Например, ко мне часто приходят люди, на что-то жалуются, я спрашиваю, почему вы не сделали то-то и то-то, а они отвечают: потому что боимся. Видите, власти уже добились своего.

А силовикам как-то нужно оправдывать свои чрезмерно раздутые штаты, им регулярно нужно раскрывать какие-то громкие преступления, а раскрывать нечего. Один из них мне даже однажды проболтался: «У нас невыполнение плана…».

И тогда они начинают фабриковать дела. Находят одного человека, слабохарактерного, начинают его бить, он признаётся в чем угодно, а через него арестовывают еще человек 20, которые якобы являются его соучастниками. В результате всех осуждают, и именно так сейчас и происходит!

К сегодняшнему дню я провел наблюдение над 236 судебными процессами с обвинениями в религиозном экстремизме или терроризме, и если по каждому из них проходило в среднем, по 8 человек, получается очень большое количество осужденных. Но ни в одном из этих случаев вина подсудимых не была доказана.

Например, собираются вместе несколько верующих в чайхане или у кого-то дома, за ними устанавливается слежка, потом их всех арестовывают и судят, якобы за то, что они планировали создать какую-то новую организацию. Спрашивается, какую именно организацию? Раз верующие – значит, религиозную. Остальное уже не имеет значения.

- Кто определяет, к какому сроку приговорить того или иного обвиняемого?

- Указания диктуются сверху: если делом занималась СНБ (Служба безопасности Узбекистана – AsiaTerra), то срок определяет она, если МВД, то указания суду поступают из Генпрокуратуры.

Судья вполне может приговор изменить в меньшую сторону: например, поступило указание дать 18 лет, а он даёт 15. Хотя это, в общем-то, ничего не меняет: когда этот срок заканчивается, заключенному, якобы за нарушение правил внутреннего распорядка колонии, могут добавить и три года, и два раза по три года, и сто лет. Такая у нас страна.

Но самой большой бедой у нас является общая неосведомленность простого населения, отсутствие интереса к тому, что происходит и почему это происходит – никто даже не задается такими вопросами. А тех, кто задается, в Узбекистане можно по пальцам пересчитать.


Записал Сид Янышев