Формально приказ Минздрава о поэтапном внедрении системы электронных рецептов выглядит выверенным и даже логичным. Антибиотики, синтетические антибактериальные и гормональные препараты переводятся в строгий рецептурный режим, создаётся call-центр, декларируется возможность дистанционного обращения к семейному врачу, сохраняется временная опция бумажных рецептов. Всё это на бумаге создаёт ощущение заботы и системности. Однако между тем, что написано в приказе, и тем, как это будет работать для рядового пожилого человека, лежит глубокая пропасть, заполненная очередями, нехваткой врачей, платными услугами и хронической бедностью значительной части населения Узбекистана.
Для пожилого человека лекарство – это не разовая покупка «по случаю». Это часть ежедневной рутины, такая же обязательная, как еда или коммунальные платежи. Гипертония, диабет, сердечно-сосудистые заболевания, гормональные сбои, осложнения после перенесённых болезней – всё это требует регулярного приёма препаратов, многие из которых теперь подпадают под жёсткий рецептурный контроль. И здесь сразу возникает первый, самый болезненный вопрос: а где именно этот пожилой человек должен получить рецепт?
На бумаге ответ прост: у семейного врача в государственной поликлинике. В реальности же «семейный врач» для многих пожилых граждан – это фигура почти мифическая. Дозвониться до него невозможно, номер телефона либо отсутствует, либо постоянно занят, приём расписан на недели вперёд, а живая очередь начинается с раннего утра. Даже относительно мобильному человеку пожилого возраста физически тяжело выстаивать такие очереди, а для тех, кто передвигается с трудом или находится на постельном режиме, это превращается в почти непреодолимое препятствие.
Call-центр, упомянутый в приказе как универсальное решение, в сознании пожилого человека не воспринимается как реальная альтернатива живому врачу. Даже если он формально существует, он не заменяет личного контакта, не снимает проблему нехватки врачей и не гарантирует, что по телефонному обращению будет оперативно выписан рецепт. Более того, многие пожилые люди попросту не обладают достаточными цифровыми навыками или уверенностью в общении с подобными сервисами, что автоматически ставит их в уязвимое положение.
Следующий логичный шаг, если государственная поликлиника оказывается недоступной, это обращение в частную клинику. И здесь начинается то, о чём в официальных документах предпочитают не говорить вслух. Для значительной части населения Узбекистана, особенно пенсионеров, платный приём у врача – это серьёзный удар по бюджету. Речь идёт не о роскоши или комфорте, а о банальном визите за рецептом. Заплатить за консультацию, чтобы получить право купить лекарство, которое раньше можно было приобрести свободно, с точки зрения пожилого человека выглядит не как забота о здоровье, а как финансовое принуждение.
Ситуация усугубляется тем, что ни один ответственный врач – государственный или частный – не станет выписывать рецепт «вслепую». Прежде чем назначить антибиотик или гормональный препарат, он обязан подтвердить диагноз. А подтверждение диагноза – это анализы, обследования, консультации других специалистов. Кардиолог, эндокринолог, лаборатория, УЗИ, ЭКГ – каждый из этих этапов стоит денег. Даже если часть услуг формально предоставляется бесплатно, фактически они либо недоступны в разумные сроки, либо требуют дополнительных расходов. Для пожилого человека с небольшой пенсией это означает простую дилемму: либо отказаться от лечения, либо влезть в долги.
Именно в этом месте официальная риторика о «борьбе с самолечением» начинает вызывать у рядового гражданина всё больше скепсиса. Самолечение в условиях, когда медицинская система перегружена, а платная медицина недоступна, часто является не прихотью, а вынужденной мерой. Люди принимают те препараты, которые им уже назначались ранее, которые помогали, которые они знают годами. Новые ограничения не устраняют причину самолечения, они лишь усложняют легальный доступ к лекарствам.
С позиции пожилого человека возникает устойчивое ощущение, что нововведение направлено не столько на защиту его здоровья, сколько на перераспределение финансовых потоков. Деньги, которые раньше шли напрямую в аптеку, теперь должны пройти через врачебные кабинеты, диагностические центры и платные услуги. Формально всё это обосновано заботой о пациенте, но по факту выглядит как дополнительный финансовый барьер, выстроенный между человеком и его лечением.
Отдельного внимания заслуживает риск роста цен на препараты, подпавшие под рецептурные ограничения. Как показывает практика, любое административное усложнение доступа к товару почти неизбежно ведёт к удорожанию. Аптеки закладывают в цену издержки, связанные с новыми процедурами, фармацевты работают в условиях повышенной ответственности, спрос при этом никуда не исчезает – пожилым людям всё равно нужны лекарства. В результате пациент платит больше не только за приём врача, но и за сам препарат.
На этом фоне особенно тревожно выглядит вероятность роста теневого оборота лекарственных средств. Когда легальный путь становится слишком дорогим и сложным, всегда появляется альтернативный: через знакомых, «проверенные руки», стихийные рынки и неофициальные поставки. Для пожилого человека это двойной риск: с одной стороны, он вынужден идти на нарушение правил, с другой – приобретает препараты сомнительного происхождения, без гарантий качества и безопасности. Таким образом, система, декларирующая повышение безопасности лечения, может привести к прямо противоположному эффекту.
Важно понимать и психологический аспект происходящего. Для пожилых людей любые резкие изменения в привычных жизненных практиках воспринимаются болезненно. Лекарства – это зона, где особенно важны стабильность и предсказуемость. Когда привычная схема «пришёл в аптеку – купил – лечишься» заменяется сложной цепочкой из врачей, звонков, электронных систем и платных обследований, человек чувствует себя не защищённым, а брошенным. Возникает ощущение, что государство отдаляется от него, перекладывая ответственность и расходы на самого пациента.
Приказ Минздрава подчёркивает, что все изменения будут внедряться поэтапно и с учётом обратной связи. Однако пожилой гражданин задаётся простым вопросом: а учитывается ли его реальный доход, его физические возможности, его доступ к врачам и технологиям? Пока на этот вопрос нет убедительного ответа, доверие к реформе остаётся крайне низким. Для человека, живущего от пенсии до пенсии, любые дополнительные «поэтапные» меры выглядят как очередной эксперимент за его счёт.
В итоге складывается картина, в которой благие намерения на уровне министерских документов сталкиваются с суровой социальной реальностью. Электронные рецепты, контроль за антибиотиками, усиление ответственности врачей – всё это может быть оправдано в системе, где медицинская помощь доступна, а доходы населения позволяют безболезненно оплачивать консультации и обследования. В условиях же Узбекистана, где значительная часть пожилых граждан балансирует на грани бедности, такие меры воспринимаются как дополнительное финансовое давление.
С позиции рядового пожилого человека новый порядок не снижает риски, а перераспределяет их. Риск недолечиться, риск отказаться от терапии, риск купить поддельное лекарство, риск влезть в долги – всё это становится частью повседневной реальности. И пока государственная система здравоохранения не обеспечит реальную, а не декларативную доступность врачей и диагностики, любые ограничения на свободный отпуск лекарств будут восприниматься не как забота, а как попытка залезть в карман тем, у кого и так почти ничего нет.
Именно поэтому в общественном восприятии приказ Минздрава вызывает обоснованную тревогу. Тревогу за завтрашний день, за возможность вовремя принять лекарство, за то, хватит ли пенсии не только на хлеб и коммунальные услуги, но и на право получить рецепт. Пока эти страхи не будут сняты на практике, а не в пресс-релизах, говорить о доверии к реформе со стороны пожилых граждан не приходится.
Сергей Ежков
Источник – Узметроном