Глава 1. Войны и кризисные регионы
В качестве журналиста я побывал практически на всех войнах рубежа веков, и именно эти поездки стали первым толчком к моему политическому скептицизму.
Первым серьёзным испытанием оказалась Чечня. Во время первой чеченской войны я однозначно находился на стороне чеченцев. Причина была очевидна: я видел, как российская армия бомбила города и сёла. Помню, как мы сидели в гостинице для журналистов и наблюдали, как горит дом слева, а затем дом справа.
Но после окончания войны в 1996 году Чечня превратилась в исламистский анклав, где пороли и расстреливали людей на площадях. Основой экономики нового государства стали набеги с целью грабежа на соседние регионы и захват заложников. Причём в заложники часто брали журналистов, поддерживавших сепаратистов.
У меня возник вопрос: может, у Кремля просто не было другого выхода, как вести войска?
Ещё сильнее мои сомнения усилились после поездок в Таджикистан, где шла гражданская война.
Я видел страну, в которой люди жили в условиях катастрофической бедности. Не было электричества, газа и отопления. Жители рубили деревья во дворах, чтобы топить печи и готовить еду. Процветала проституция, причём часто женщины брали плату не деньгами, а продуктами.
В наиболее тяжёлом положении оказались местные русские, так как у них не было родственников в деревне. Почти все они уехали в Россию буквально никуда: цена квартиры в Душанбе не превышала стоимости контейнера с вещами для переезда. Если бы я попытался объяснить этим людям, что после распада Советского Союза они получили свободу читать книги и путешествовать за границу, то на меня бы посмотрели как на сумасшедшего, в лучшем случае.
Глава 2. Работа с западными политологическими фондами
Работу в российских СМИ я совмещал с сотрудничеством с западными политологическими фондами. Было это до войны в Украине, но и тогда недоверие к России было очень заметно.
Так, например, во время войны в Чечне американские советологи часто в своих работах называли чеченскую столицу не Грозным, а Джохаром (именно так её называли тогда сепаратисты). Когда же я заявил коллегам, что такое наименование возможно лишь в том случае, если Вашингтон признал независимость Чечни, мне ответили, что «поскольку русские - агрессоры, мы берём то название, которым пользуются борцы за свободу».
В США совершенно искренне считают, что для жителей любой республики бывшего СССР будет лучше, если влияние России в ней будет сведено к минимуму.
При этом то, что Великобритания и Франция считают бывшие колонии зонами своих жизненных интересов, воспринимается как нормальное явление.
Недоверие Запада к России имеет очень давние исторические корни и возникло задолго до образования СССР. Как иронизировал Редьярд Киплинг: «Русский привлекателен как самый западный из восточных; но если он начнёт претендовать на то, чтобы его считали самым восточным из западных, то будет казаться невыносимым».
Глава 3. Как я работал правозащитником
В итоге мне стало казаться, что моя работа журналистом бессмысленна: мои статьи ничего не меняют в этом мире. А тут как раз мне предложили поработать корреспондентом одной западной правозащитной организации в Средней Азии. Я решил, что, в отличие от журналистики, эта деятельность приносит практическую пользу.
Боже, как же я был наивен! Выяснилось, что местные оппозиционеры и правозащитники ничуть не лучше (если не хуже), чем те «диктаторы», с которыми они боролись. Подавляющая часть этих борцов за справедливость была обеспокоена лишь получением гонораров с Запада.
Так, во время судебных процессов над исламистами в Узбекистане западные правозащитники давали $10 за копию приговора (по местным меркам большие деньги). И вместо того, чтобы как можно быстрее передать эти документы огласке, их среднеазиатские коллеги прятали эти документы друг от друга, чтобы самолично обменять обличающие документы на вожделенные доллары. Безусловно, среди местных борцов за справедливость попадались и честные люди, но доля таких была удручающе низка.
Отмечу, что в Средней Азии я жил не просто хорошо, но очень хорошо. Зарплата у меня была по западным меркам не такая уж большая: 3000 долларов, но для страны со средним доходом меньше 100 долларов это были просто бешеные деньги. Я жил в особняке с бассейном, у меня был личный шофёр и повар. Увы, я просто физически не смог заниматься делом, в которое я не верил. Даже не став искать новую работу, я бросил всё и уехал в США.
Глава 4. США
Америка стала для меня ещё одним источником неожиданностей.
Я слышал знаменитую мысль Людмилы Улицкой о том, что на квадратный метр в США приходится больше свободы, чем в других странах. Но собственный опыт не вполне соответствовал этому представлению.
Мне казалось, что в повседневной жизни американское общество регулирует поведение человека гораздо строже, чем Россия 1990-х годов.
В питейном заведении, например, вам ни за что не подадут две кружки пива сразу - а вдруг вы резко опьянеете уже от одной!
А уж «снять» в Сан-Диего проститутку решится лишь редкий камикадзе. В США «покровительство проституции» - серьёзное правонарушение. Совершивший его проведёт около суток за решёткой, после чего заплатит солидный штраф.
Когда в отдалённом кемпинге в пустыне я зашёл в магазин босиком, его хозяин немедленно сделал мне замечание. Оказывается, по американским законам нельзя появляться в магазине без обуви.
Довольно сильно меня раздражали и русские эмигранты. Их нелюбовь к российской власти была настолько сильной, что распространялась на страну в целом. Так, например, когда цены на нефть рухнули, американские русскоязычные с иронией писали в соцсетях: «Сегодня заправлялся по два доллара тридцать центов за галлон (3.785 литра - И. Р.). Мои соболезнования». Очевидно, что этих людей абсолютно не волновало, что падение цен на нефть в первую очередь скажется не на жизни верхушки страны, а на простых людях в России.
На самом деле всё же несправедливо говорить, что эмигрантам совершенно безразлична жизнь их бывших соотечественников. Но это скорее сочувствие свысока к «несчастным неудачникам», которые не вырвались из этой «страшной страны». Оставшиеся же в России, как правило, люди недалёкие и управляемые.
Как написала около века назад одна американская журналистка, «Россия - это страна, где всегда или холера, или революция», и под этой фразой и сегодня с удовольствием подпишется большинство американских русскоязычных.
Глава 5. Украинские истории
В общем, в США мне было скучновато, и я отправился в Украину, чтобы написать книгу о трагических событиях в этой республике. Я побывал в этой стране трижды: в 2014, 2019 и 2024 году. Я попытался понять, как война изменила психологию людей, их отношение к России и русской культуре, какой будет Украина в недалёком будущем.
В советское время я неоднократно бывал в Украине, в частности в Киеве. Тогда этот город ничем не отличался от городов России. Совсем по-другому меня встретил Киев в 2024 году. В ресторанах и магазинах ко мне обращались исключительно по-украински. Из магазинов исчезли книги на языке Достоевского, а за прослушивание песен на русском в публичном месте грозил штраф. Но самое интересное, что эти нововведения одобрялись очень многими (если не большинством) местных русскоязычных.
- На улице я предпочитаю говорить по-украински, хотя мне это и нелегко, так как мой родной язык русский, - говорит мне знакомый киевский еврей, который когда-то работал со мной в одной из московских газет.
- Мои дети будут говорить на украинском и английском, но не на языке «старшего брата». «Русский мир» уже показал, насколько он опасен, и нам нужно решительно порвать с Россией все культурные связи.
- В наших городах не должно быть памятников россиянам, историю России, русскую литературу нужно изучать в школах как иностранную.
Свою книгу я издал в одном небольшом американском издательстве. Увы, она не прогремела. Объяснение этому было простое. Как сказал издателю один видный деятель эмигрантской оппозиции: «Книга хорошая, она даёт объективную и взвешенную картину над схваткой. Может, лет через двадцать её будут читать с интересом, но сейчас она просто вредна и мешает борьбе с Кремлём. Нам нужны агитки».
Глава 6. Путешественник-дауншифтер
Неудача с украинской книгой оказалась для меня очень сильным ударом, и я отправился в путешествие по миру. Но по иронии судьбы даже здесь я регулярно сталкивался с эпизодами, подтачивающими моё некогда стройное мировоззрение. Выяснилось, что антиамериканские сантименты и, как следствие, любовь к российскому лидеру очень распространены в странах «третьего мира».
В одной индейской деревне в Южной Америке я разговаривал со школьной учительницей. Когда я рассказывал ей о России, она проявляла живой интерес. Но стоило мне упомянуть, что я жил в Соединённых Штатах, как её отношение резко изменилось.
Она назвала меня предателем и заявила, что восхищается Путиным, поскольку тот борется с американским империализмом.
Позднее я сталкивался с похожими настроениями в Юго-Восточной Азии.
В небольшом лаосском городе я познакомился с женщиной, владелицей ресторана. В её ресторане висели её фото в разных странах, в том числе и в России.
Когда я спросил её об Америке, она показала мне шрамы на голове и руке
Через Лаос во время войны во Вьетнаме проходила тропа Хо Ши Мина, и хотя официально США не воевали с Лаосом, местные деревни бомбили регулярно
- Мне было семь лет, и я точно не была коммунисткой! - со смехом сказала моя новая знакомая.
Послесловие
Я просыпаюсь под пение птиц и полчаса медитирую на веранде под шум горной реки. Потом дородная мексиканка Лаура приносит мне завтрак: жареные платано (вид бананов), козий сыр с лепешками, свежо выжатый апельсиновый сок, крепкий кофе, собранный на соседней плантации. Лаура имеет очень смутное представление о России, для неё я просто белый синьор.
Потом завтрак и трехчасовая прогулка по окрестностям. На закате я сажусь на коня и еду к краю каньона, откуда особенно приятно наблюдать за заходом солнца. В основном же я просто я лежу в гамаке, читаю, слушаю классическую музыку, иногда что-то пишу.
Та прежняя жизнь кажется мало реальной, правда, довольно часто в интернете мелькают знакомые имена. Но в целом прежней России нет. Те, кого сегодня называют журналистами, не выезжают из Москвы или Берлина и предпочитают болтать по телевизору (если есть возможность) или ФБ. К журналистике это не имеет никакого отношения. Просто есть два типа пропагандистов: за Путина и против.
Я этих людей не уважаю, похоже, они меня тоже. Спорить бесполезно.
В общем, журналист из меня не вышел, придется переквалифицироваться в ковбои.
